Сайт В.В.Будакова

О ВИКТОРЕ БУДАКОВЕ

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

ВИКТОР БУДАКОВ. СВЕТ НА ЗЕМЛЕ. —
Воронеж, 2008.

ЗАПОВЕДНИКИ РОДОВОЙ ПАМЯТИ

       Уже давно держу мысль о том, как странно переплетаются людские стёжки-дорожки. Откуда их начало? Где первый след, отпечатавшийся на земле: на песке ли, в ра¬скисшей от дождя глине, или только травку примяла нога, а может, скользнула по меловой круче, оставив осыпь мелких камушков за собою?
         По горячим пыльным степным дорогам тянется цепочка следов этого человека. И точно на таких же дорогах, только с другого края тянутся и мои следы... Те же ковыльные круги, волнующиеся на ветру, те же дрок и вязель, так манящие своими приторными ароматами, и та же нежная горчинка от чабреца, такая узнаваемая в любом другом травостое. И такое же — словно мерное движенье колеса арбы времени — волнообразно-зазывное уд-уд-уд, и, переждав один вздох, опять: уд-уд-уд. Потатуй, или, как звала его моя мамочка — худотут, — удод, житель прикладбищенских прохладных норок. А над меловой крутизной назойливая пискуче-скрипучая суета почти райски украшенных щурок. И куда ни повернёшь голову, отовсюду негромкий — фоном, как обязательное сопровождение зноя — стрекот и звон — сюрчание цикадок.
         И приходит мысль, что время — точно такое же, как этот в разогретом солнцем мареве трехмерный степной пейзаж, услада взору, слуху и вдоху. Оставьте одну только картину — без звука и запаха это уже не степь. И понятие вечности, так красочно в степи воплощённое, — это ещё и простор, который никаким словом не опишешь, если сам не ощутишь его бескрайность в горизонте и нескончаемость во времени. И только в этих среднерусских далях, слава Богу, ещё российских, могла найти свой путь истинная Река Времени — Дон-батюшка, старейшина всех русских рек, ручьёв и речек.
         Уже неоспоримо и неопровержимо доказано, что вода — лучшее вместилище земной памяти: и природы, и человека. Не потому ли, рождённый и выросший на берегу Дона, этот человек сделал предметом всей своей деятельности Память? Не свойство мозга — запечатлевать, а свойство человеческой натуры — не забывать.
         Чтобы раскрывались нашей памяти самые сокровенные уголки — в этом он увидел себе предначертанный с детства путь, который сродни степному пыльному шляху, утоптанному многоточиями людских следов, начиная от сотворенья мира. И мне радостно, что на тех же путях есть и мои следы, потому что и моё детство прошло невдалеке — на одном из притоков Дона; и крестились мы с ним в одних и тех же водах среднерусской дали.
         — Виктор, — спросила я как-то его, — отчего Вы не живёте в Москве? Ведь там возможность общения во сто крат больше, чем здесь. Я в Воронеже клаустрофоблю...
         — Хм, — услышала недоумевающий выдох в ответ на моё словечко «клаустрофоблю». Подумал и дал простой ответ-вопрос:
         — А кто же здесь будет?
         И как здесь не привести его мысли о наших поэтах Кольцове и Никитине:
         «Казалось бы, Кольцову, за которого хлопотали писатели-князья и воспитатель цесаревича, или же Никитину, примеченному и облагодетельствованному царём, по возможностям было сменить Воронеж на Петербург, провинциальное существование на столичное. Ни тот, ни другой не стали этого делать.
         «Вышли мы все из народа», да не все вспомнили возвратиться...»
         Но меня ранило его «хм» — потому что я для себя уловила в нём некое сожаление о моей короткой памяти, о недопонимании всего того простора, что даёт эта земля душе человеческой, коль смогла такое словесное страшилище придумать — «клаустрофоблю»...
         И верно: пока не вчиталась в его, столь порой мудрёные, предложения, не могла даже знать, что эта земля дала и мне тоже. А когда поняла, то так прямо ему и сказала, что жаль мне, что наши стёжки-дорожки ещё в детстве не пересеклись, я бы лучше поняла и свой край, и себя на правильном месте обрела, имея в друзьях такого наставителя. Но тут уж ничего не поделаешь: несколько разных временных витков стали тому причиной.
         А что я скажу о его творчестве? Да то, что думаю: читать Виктора Будакова не просто, а сложно, а то — и архисложно. Это не словесные опыты, не стилевые упражнения, не плетенье лирических кружев. Хотя разножанровость ему присуща как никому более из его сотоварищей по писательскому цеху: если рукопись начинается прозой, то обязательно — и в тему — закончит он её стихами, и не парой-тройкой, а циклами. И всё это как одно единое целое. Такое мало у кого можно наблюдать в книгах. Да ещё не просто образы, сюжеты и выразительные языковые средства, а философское осмысление того, о чём или о ком пишет, поиск во всём сокровенного смысла.
         О Будакове я наслышана очень давно, в основном то, что мне, издательскому редактору, близко — что был он редактором в местном издательстве, и не простым дежурным по книге, а зачинателем тридцатитомной серии «Отчий край». Во времена, когда книг нельзя было купить, это был подарок всем читающим, да ещё какой! Впервые изданный в стране после его отъезда за границу Е. Замятин, почти раритетные тексты Бунина, Пришвина, Боратынского, Фета, Платонова... Это уже после его задумки, счастливо осуществлённой, другие издательства страны подхватили идею и стали выпускать свои «Отчие краи».
         Как писателя я его заметила по биографически основательному повествованию об Алексее Прасолове «Одинокое сердце поэта». Вдова поэта Раиса Андреева подарила только что вышедший двухтомник: в изящном картонном футляре одна книга — Прасолова, другая — о нём в авторстве Будакова. Следуя давней привычке листать книги с конца, я и тут взялась сначала за биографический томик. Прочтя изрядно, была поражена знакомостью пейзажей, описываемых в книге. Увлёкшись в последнее время поиском своих родовых корней, я обрела с помощью Виктора Будакова то, что никогда не смогла бы узнать — из-за отсутствия на земле близкой родни по материнской линии, — где росла моя мама, (а она тоже из тех мест), как выглядело её родное село, какая рядом была природа, что за речка протекала мимо. А тут как будто я сама стала участницей детства моей матушки. И, получив такую эмоциональную благодать, я кинулась искать номер телефона автора и даже позвонила ему, готовясь сказать, как я ему благодарна за эти описательные страницы старины и моего рода тоже...
         Мысль о том, что земля, природа-мать взращивают писателя, справедлива в концепции В. Будакова, но была бы она ограниченной, если бы он утверждал, что растёт будущий писатель без своего народа, простого люда. Вот строки о Бунине:
         «Одинокий хутор. Одинокая усадьба. И одинокое детство — самое, может быть, одинокое изо всех детств в тогдашнем мире. Нет, не постоянное и не бытовое. Мальчика лелеяли ласковые глаза и руки матери, и нашлись дружки в соседних Выселках, и хороводил он с ними и рассказывал от матери и дворовых услышанные сказки и предания, и знавал он ребячьи игры, в какие один не поиграешь, и пас он со сверстниками телят да жеребят, и бывал не в одиночку в ночном. И всё же — одинокое детство! Наедине с непостижимыми Полем и Небом, ничем здесь не застимыми, величавыми, как в первый день Творения...»
         И та же мысль о Кольцове:
         «Степь врачевала его. С кем-то встречался он, внимал старинному преданию, собеседовал — с кем? Теперь уже не узнать, мимо какого перелеска проскакал он на вороном, в какой деревне слушал долгие песни, из какого колодца утолял жажду, в каком логу коротал ночь при свете костра. Всё поглотилось одним общим — степью. Крестьянской страждущей нивой»...
         «Через имена, звуки, краски; через нивы, холмы, реки; через старинные избы, песни и усадебные пепелища», считает Будаков, можно продлить и память, и укрепить талант.
         Памятливый человек — талантлив. Это едва ли не основной мотив философических произведений В. Будакова. Что без памяти места рождения Е. Болховитинов А. Кольцов, И. Никитин, И. Бунин, А. Платонов?.. Здесь эта память — уже элемент культуры, образованности и просто потребность души.
         Но цитировать из его работ можно долго и много. Книг у Будакова немало. И как тут не позавидовать, но и как не порадоваться тому чтению, которое можно получить при этом: словно распутываешь архаичные сплетенья исторической заповеди своего народа, словно пытаешься истолковать древнейшие тексты огромной человеческой книги Памяти, сокрытой в тех местах, где столько оставлено следов человека, зримых и незримых. В степи ли, на берегах придонских речек, или в водах самого батюшки-Дона... Есть толкователи древнейших рукописей — герменевтики, и В. Будакова хочется причислить к их немногочисленному племени. Но у него особые рукописи, написанные самой матерью сырой землей: они разбросаны по склонам сыпучей меловой крутизны, среди ковыльных кругов, в пламенеющих воронцовых логах, на вековечной непаши, кое-где ещё встречающейся. Здесь, он толкует, выросли многие наши известные писатели. Здесь набирались они своих неповторимых слов: кольцовских, никитинских, бунинских, платоновских...
         И за будаковскими строками об этих писателях видишь самого автора, переживаешь его боль и загораешься его главенствующей идеей. И становится всё на свои места: тридцатитомник «Отчий край» — книжный заповедник в истории отечественного книгоиздательства — а Будаков был редактором этой серии — на одной чаше весов, и среднерусский простор по обе стороны от реки всех времён — Дона, взрастивший плеяду мастеров отечественной литературы, — на другой. И никакая сторона не перевешивает!
         Создатель книжного заповедника ратует о заповеднике географическом с конкретными «точками на карте» — деревнями, хуторами, сёлами, реками, рощами, полянами... С местами, где не только один Бунин хаживал, а как Будаков справедливо упоминает, и другие наши именитые земляки: «Вспомним тех, кто знавал это счастливое, навеянное родными полями и дорогами вдохновенье, тех «очарованных» Черноземным краем бунинских предшественников и современников, кого писатель любил, чьи строки и судьбы волновали его. Их «гнёзда» — по всему краю. На воронежской земле — Кольцов, Никитин, Эртель, на курской — Фет, в орловско-липецком подстепье — Анна Бунина, Тургенев, Лесков, Семёнов-Тян-Шанский, Левитов, Жемчужников, на Тамбовщине — Державин, Боратынский, Рахманинов...»
         И может, настала пора бросить всенародный и всенациональный клич, призывающий «всем миром» сохранять то, что ещё, к счастью, не совсем потеряно: «Реальные «пристани» бунинского заповедника — Воронеж, Орёл, Елец, Озёрки, Каменка, три Воргола, Огнёвка, Измалково, Становая, Васильевское, Ефремов?.. Но далее писатель с грустью продолжает: «Здесь приходится ставить горестное многоточие. Потому что многие деревни и хутора, знавшие Бунина ребёнком, отроком, взрослым, ушли — как и не были. Жилое, Смыгаловка, Выселки, Осиновые дворы, Колонтаевка, Предтечево, Шипово, Скородное — где они? Как горько видеть церковь посреди безлюдного поля: словно концесветный символ она!»
         Это не я здесь в статье о Будакове, а сам писатель Виктор Будаков давно, но пока тщетно, призывает: «... Пора бы уже быть в Черноземном крае Бунинскому литературному заповеднику. Именно литературному заповеднику, который бы объединил, воскресил, явил целостный мир бунин¬ского слова, дал многогранное представление о русской словесности и культуре...»
         Страна строит олимпийские города, тянет по миру огромной толщины трубы газо-и нефтепроводов. Но олимпиада блеснёт, как падающая звезда на небосклоне, и погаснет. А газ и нефть давно пришла пора сменить на солнечные батареи да ветряные двигатели. Но никто не вправе гасить национальную память.
         Давно уже должны перевестись на Руси Иваны, не помнящие родства. На мой взгляд, самая обидная характеристика русского человека заключена в прозвище «Иваны-непомнящие». К этому словосочетанию можно добавить слова: и «себя», и «добра»... Но чаще и точнее мы слышим: «Иваны, не помнящие родства»...
         Как в природе дерево не может развиваться без живой его подземной части, так и без прародителей нас никогда не было бы. Сколько раз мы наблюдали, когда срубленное дерево давало молодую поросль. Пока живы корни, живёт и дерево. Пока будет жить наша память о предках — корнях нашего родословного древа, и мы будем живыми его ветвями. И «наше всё», Александр Сергеевич Пушкин, справедливо считал, что «неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности».
         К сожалению, чаще люди интересовались роднёй, движимые корыстными соображениями. «Карамзин недавно рассказал нам нашу Историю. Но едва ли мы вслушались. — Мы гордимся не славою предков, но чином какого-нибудь дяди, или балами двоюродной сестры», — не без горечи заметил Пушкин. Его самого интересовала вековая «глубь» — корни родового древа больше, чем его крона. «Очарование древностью, благодарность к прошедшему и уважение к нравственным достоинствам» в поэте сидели крепко.
         И как же здесь вновь не процитировать нашего современника Будакова: «Духовная жизнь движется творчеством, культурой, памятью. Писатель — их творец, носитель, передатчик в будущее. Если он, разумеется, подлинен и народен. Ни один корешок, ни одно звено памяти, ни одна честная, здоровая традиция не могут быть оборваны и разорваны бесследно. Дни, когда образуется обрыв и разрыв, — окаянные дни. В непрерывности духовного бытия реальность и противостоит мороку прельстительных и гибельных химер».
         Вчитываясь, я проникаюсь тем, о чём он ратует. Думаю, что его поддержат и все нынешние и грядущие соискатели любви и понимания у электората, так щедро сулящие сдвинуть недвижимый в нашей стране воз классических проблем с улучшением жизни многих сограждан. Не лучше ли для таких, бездействующих и растерявшихся в этой жизни, обозначить ориентиры не в виде лишнего цыплёнка-табака или нескольких колбасных кружалок, а в виде обращения к родовой, национальной памяти, за которой непременно всплывёт и потянется духовность. Ведь русским людям всегда было чем гордиться.
         «Все реки текут...» Эти строки из Екклесиаста для меня как магическая формула. Люди — это реки. Река — это время. Время — это память, но Время — это и забвение. «Все реки текут в море». Все люди соберутся в одном месте...
         И люди — как реки: одни наполняются, другие пересыхают, кто-то продолжает нести свои годы-воды, а кого-то давно уже нет с нами. Только Река Времени — река Памяти — обнажит некие берега, где каждый сумеет посидеть, подумать и вспомнить свою жизнь и всех людей, с которыми довелось тесно общаться. И хотя не нова мысль, но её не лишне повторять и повторять, как это делает В. Будаков в своих книгах: «Обращаясь к ушедшим, мы продолжаем непрерывное историческое бытие».

Екатерина Мосина, журналистка,
руководитель издательства «Река Времени» (Воронеж)
// Коммуна, 2008, 5 июля.

Вернуться наверх     Вернуться на главную страницу

 

Новости из жизни В.Будакова         


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru