Сайт В.В.Будакова

ПРОЗА

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

«БУДЕМ БИТЬСЯ С НЕВЕСЁЛОЮ ДОЛЕЙ»

из сборника

"ПЯТЬ ИМЕН"

1

       Изо дня в день скрипом тележных колес, разноголосицей, окриками извозчиков, хмельной руганью, куражливым купеческим безудержьем шумел постоялый двор на Кирочной. И когда Никитин поздними вечерами садился за стол, раскрывал заветную тетрадь, он уже был измаян дневной бестолочью. Но он был сильный человек, с ним была молодость и честная дума, он надеялся, что добрая строка добавляет справедливости в несправедливом мире.
        Ночь напролёт в его комнате горела свеча. Он писал о том, чем жила и страдала душа. Часто и подолгу возвращался мыслями в детство, раннюю юность, протекшие в другом воронежском доме — на улице Верховой (Ильинской); густобурьянная, малоезжая улочка с тальниковыми плетнями, с хатами под соломенными крышами, большой деревянный, на каменном фундаменте дом, голубятня, откуда открывались взору и манили Стрелецкий лог и Чижовские холмы, река Воронеж и степь в ногайской стороне. Не с той ли детской, отроческой поры, когда он, неясно тревожимый заречными просторами, задавался вопросами, что там есть, что там было прежде, проросло в нём чувство истории, без которого едва бы родились строки, не раз читанные в тех воронежских домах, где хорошая строка всегда ценилась:
        Синела степь безгранной далью,
        И, притаясь за вал с пищалью,
        Зажечь готовый свой маяк,
        Татар выглядывал казак.
        Но вдруг всё жизнью закипело,
        В лесу железо зазвенело...
        Проснулись воды, и росли,
        Гроза Азова, корабли.
        Прошлое и настоящее — как два крыла летящей птицы: что одно без другого? Прошлое со своими погостами и преданиями перетекало в нынешний день, полный печалями и радостями; Никитин от природы не чуждался радости, но сердце его откликалось взволнованней всего на печаль и беду, теснились перед ним образы бедности, недоли, страдания.
        Залюбоваться бы родным губернским городом, в котором широка и пряма Большая Дворянская улица, и возносятся по крутому правобережью белые церкви, и сине отсвечивает в зелёной пойме река, если б не видеть:
        Как нищие в толпе нарядной,
        Торчат избёнки бедняков;
        В дырявых шапках, с костылями,
        Они ползут по крутизнам
        И смотрят тусклыми очами
        На богачей по сторонам;
        Того и жди — гроза подует,
        И полетят они в овраг...
        Догорала свеча, и Никитин ставил новую. Их было в достатке — ещё с той поры, как отец в подвале дома на Верховой держал свечной заводик, снабжая свечами мирян и церковь, живых и отошедших.
        Когда отец продал дом, свечной заводик, он приобрёл постоялый двор, где настала грубая жизнь.

2

       «Продавая извозчикам овёс и сено, я обдумывал прочитанные мною и поразившие меня строки, обдумывал их в грязной избе, нередко под крики и песни разгулявшихся мужиков. Сердце моё обливалось кровью от грязных сцен, но с помощью доброй воли я не развратил своей души. Найдя свободную минуту, я уходил в какой-нибудь отдалённый уголок моего дома. Там я знакомился с тем, что составляет гордость человечества, там я слагал скромный стих, просившийся из сердца...»
        Свой «скромный стих» Никитин долго не решался отдать на общественный суд, мучительно сомневаясь, есть ли у него призвание. Однако первое же опубликованное стихотворение «Русь» (оно напечатано в 1853 году в Воронеже и почти одновременно в Петербурге) сразу было замечено. Скоро о воронежском стихотворце появятся хвалебные строки в столичных журналах. За него с надеждой ухватятся в кружке, названном второвским по имени его основателя Н.И. Второва, земского статистика и историка. Иные станут предрекать Никитину близкую славу великого поэта.
        В никитинской «Руси» — напевной, словно бы выдохнутой враз — величавый, славящий родную землю слог; здесь нет той драматической, контрастной двуединости, какую заключает в себе некрасовская Русь — обильная, но и убогая, могучая, но и бессильная. Однако и никитинская муза — муза обездоленных: за недолгим часом стать ей скорбной песнью о страждущей Руси, о горьком горе народном.
        Правда, первый поэтический сборник — ещё лишь намёк на будущего Никитина. В книге, изданной при покровительстве и на средства вице-директора департамента полиции, много строк созерцательных, с мистической окраской; впрочем, именно этим они понравились губернаторской чете, больше того — царской семье; высочайшим особам поэт, по настоянию сановника-мецената, поднёс в подарок свой сборник, и августейшее семейство отблагодарило его золотыми часами и бриллиантовым перстнем.

        Рождением и обстоятельствами Иван Саввич Никитин (1824—1861) вынужден был знаться с чёрной, рабочей стороной жизни: испытал холодно-голодное семинарское житие, часто выстаивал с лотком, торгуя свечками и посудой, даже бегал за водкой и для извозчиков, и для отца единокровного и был им гоним, — в этом смысле судьба Никитина сродни судьбе Кольцова. Но круг среды размыкаем. Казалось бы, Кольцову, за которого хлопотали писатели-князья и воспитатель цесаревича, или же Никитину, примеченному и облагодетельствованному царём, по возможностям было сменить Воронеж на Петербург, провинциальное существование на столичное. Ни тот, ни другой не стали этого делать.
        «Вышли мы все из народа», да не все вспомнили возвратиться... Никитин и духом, и физическим своим существованием остался в «низах», хотя и маячил ему «верхний» этаж, и зазывали его к либеральному берегу. Поэт разделил участь тех, с кем был рождён и о ком рассказал мужественно и скорбно.

3

       Было и в его судьбе высокое, чистое: стихи, друзья, любовь к Наталье Матвеевой. Но так, чтоб надолго, жизнь не баловала его радостями, зато на обиды и боли не поскупилась. Да своя беда — не беда, если б только своя... Нет, ты фигляр, а не певец,
        Когда за личные страданья
        Ждёшь от толпы рукоплесканья...
        Никитин словно видит заранее, что литературной ниве суждено прорастать целыми сонмами «нищих духом и словом богатых», вполне благополучных и благоденствующих, шумно заявляющих о своих мифических и действительных страданиях, а походя, скорее ритуально, в голос времени и моды, нежели с подлинной болью, — и о страдании народном.
        Никитин обрёл «чувство народа», приняв в себя человеческое горе вовсе не ради лёгкого забывчивого слога. Ранние его, подчас навеянные иными поэтическими голосами стихи, какие Чернышевскому и Добролюбову казались просто красивыми, без внутренней жизни самого пишущего, скоро отступают, уходят в тень перед стихами истинными, рождёнными чутким, объятым болью сердцем.
        Читая никитинские страницы, видишь, какому гибельному излому подвергает человека из народа лихая судьбина. В кровь раздирая руки и души, беспросветно бедствуют, чахнут, угасают сильные люди; чахотка, смерть, гробы, кладбища — постоянные недобрые гости в никитинском стихе.
        Но в народе — спасительная жизнестойкость, его не сокрушить очередным ненастьем. В народе — так: помирай вечером — утром рожь сей! Это жизнетворящее мировосприятие первым, пожалуй, выразил Кольцов. Никитин продолжил: «Что за грусть, коли жив, — и сквозь слёзы смейся!»

4

       Жизнь прожив в городе, Никитин, как и Кольцов, любил загородный простор, степь, просёлок. Горожанин, он близко принял крестьянскую жизнь, чувствовал её так, будто вырос на полатях деревенской избы да на возделанной ниве. Ах, крепка, не знает устали
        Мужичка рука железная,
        И покоит соху-матушку
        Одна ноченька беззвёздная.
        И как ей, сильной и бессильной руке, не быть «железной», если, едва заря, крестьянина уже ждут поле, рига, подворье, для него одного — и коса, и соха, день за днём, год за годом?
        Упорной работы соха не сносила,
        Ломалась, и в поле другая ходила,
        Тупилось железо, стирался сошник,
        И только выдерживал пахарь-мужик.
        Любопытный, скорее, грустный штрих. Военная цензура в своё время не дозволила печатать никитин¬ские стихотворения «Пахарь», «Песня бобыля», «О сохе» в литературном сборнике для солдатских школ, находя «вредными для неразвитых учеников» строки, где «представлена горькая жизнь крестьянства». Соответственно поступает и гражданская цензура, на взгляд которой никитин¬ские стихи «отличаются мрачным колоритом».
        Да каким же ему, колориту, быть, ежели «к горьким горе идёт», «подлец на правом возит воду», «пот на пашне за сохами...»?
        Впору было горестно воскликнуть:
        Уж когда же ты, кормилец наш,
        Возьмёшь верх над долей горькою?
        Должен взять! Порукой тому — сам народ, который при рабстве не раболепен, прямодушно и с достоинством несёт свой крест, не угодничает перед мошной и властью, как бы холодно и голодно ни было в избе.
        Никитин, как и Кольцов, был православно верующий человек, и его духовные стихи являют силу его веры, его художественное осмысление земных и небесных судеб человека, его великую душевную боль за страдания Христа и понимание необходимо жертвенного, всеискупительного пути Спасителя, которому, видящему страсти и грехи человечества не только прошлые, но и на все века вперёд, тяжелей всех живущих на земле; отсюда — и Моление о Чаше.
        О, Боже мой! Мне тяжело!
        Всё человеческое зло
        На мне едином тяготеет,
        Позор людской, позор веков,
        Всё на Себя я принимаю,
        Но Сам, под тяжестью оков,
        Как человек, изнемогаю.
        Земное будущее своей страны поэт видит в честном и искреннем служении родной земле молодых, не отягчённых угнетением.
        Медленно движется время, —
        Веруй, надейся и жди...
        Зрей, наше юное племя!
        Путь твой широк впереди.
        Поэтическое слово Никитина имеет прямую обращённость в сегодняшний день. Несмотря на внешнюю скромность, безыскусность слога, поэт многое может дать нашему чувству и уму. Особенно когда мы говорим о подлинном и мнимом, о кровном сострадании человеческому горю, о целомудренной любви к родной земле. Он просто и прекрасно пишет о привычной нам природе, с детства его строка входит в наше сознание. В тревожную пору экологических драм он своевремен и этой чертой своего творчества. Наконец, когда иные из нас, дабы «не отстать от жизни», наперегонки предлагают фейерверк грохочущих развлечений, одну лишь эстраду, забыв про страду, опять-таки нелишне обращаться к Никитину, который напоминает, что на земле искони, от века были, есть и будут необходимые труд в добывании хлеба насущного, работа души, памяти-хранительницы, думы об ушедших и дожди над их могилами. Словом, тяжкий подвиг жизни — не разовый, в некоей экстремальной обстановке, но каждодневный, в заботе и ответственности, в сопротивлении среде. Подвиг, какой исполнил он.
        Притягательность строгой и цельной никитин¬ской музы ощутил ещё прошлый век. Без побочных воздействий, без шума и нажима, она естественно вливалась в культурную жизнь страны. Хрестоматийные произведения читали в городе и деревне. Стих становился песней. Выдающиеся композиторы — Римский-Корсаков, Монюшко, Булахов, Калинников — вдохновлялись никитинскими строфами, давая им вторую — музыкальную — жизнь.
        Создатель «Войны и мира» предрекал поэту-воронежцу завидную будущность — пережить многих, более известных по тому времени сочинителей. А строгий Бунин, называя Никитина сильным человеком, истоки его силы объяснял так: «Он в числе тех великих, кем создан весь своеобразный склад русской литературы, её свежесть, её великая в простоте художественность, её сильный простой язык, её реализм в самом лучшем смысле этого слова. Все гениальные её представители — люди, крепко связанные с своей почвой, с своею землёю, получающие от неё свою мощь и крепость. Так был связан с нею и Никитин...»

5

      5 Миром, покоем дышит домик на улице Кирочной, теперь Никитин¬ской, в самом центре Воронежа. Тихое зелёное подворье, деревянные ступеньки крыльца ведут в музейную прохладу. И покажется на миг, что так от века: тихо, мирно, покойно. Мало уже кто помнит, что здесь было в дни войны, — как был истыкан осколками, обожжён и разорён домик, как молчаливо кричал глазницами нагих окон.
        А недальний отсюда, на Никитинской площади, памятник, по счастью, в войне не погиб и не пострадал; другие были вывезены немцами, никитинский же чудом уцелел. Шуклин — скульптор из народных низов — в начале века изваял Никитина в скорбной, согбенной позе: поэт сидит, опустив усталые руки на колени. Глубокая дума клонит голову. И больно мне и страшно за людей,
        В ночной тиши мне чудятся их стоны,
        И вижу я, как в пламени страстей
        И мучатся, и плачут миллионы...
        И плачу я... Мне думать тяжело,
        Что день и ночь, минута и мгновенье
        Родят на свет невидимое зло
        И новое, тяжёлое мученье.
        Быть может, так, горестно склонённый, надолго задумывался он в последние месяцы жизни. О чём думал? Что не додумал? Бесконечно чуткий к народному страданию, мог ли он не предчувствовать, сколько ещё народу предстоит вынести...

        В поздний час, когда вглядываешься в памятник, почудится вдруг, что бронзовый поэт сбрасывает оцепенение, распрямляется, что — ещё миг — и он скажет, как когда-то говорил Никитин живой: «Будем биться с невесёлою долей».

1974, 1988

Наверх    Вернуться на главную страницу    Вернуться на страницу Творчество

 

Новости из жизни В.Будакова         

        


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru