Сайт В.В.Будакова

ПРОЗА

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

ДАЛЬ БЕСКОНЕЧНАЯ

       С отчего порога — шаг в большой мир: оглядываемая на первоначальные горизонты малая родина, очерадостная даль, расширяется в образ родины необозримой. Но сначала увидел я не дубовый, со щербинами порог, а мелом побелённый потолок. Он хоть и не давал взглянуть на небо, но в белых разводах, с большой матицей и боковыми потолочинами, с божьими коровками на них и домашним паучком таил нечто загадочное, словно зашифрованную географическую карту, которую мне предстояло изучить, а потом выйти за порог и увидеть наяву великий мир этой карты — Земли.
       Я уже знал глаза и улыбку матери, цветы на подоконнике, любил ласковые лица дедушки и бабушки, охотно вслушивался в торжественно-строгий голос отца, когда он, высокий и стройный, надевал пиджак, увешанный орденами и медалями. Всё это я узнал внутри маленького дома в две комнатки, с крохотками-оконцами, откуда можно было увидеть, что за ними, снаружи: часто серое, но и синее, зёленое, жёлтое — многокрасочное. В домик, сильнея и яснея, заглядывал лучистый свет. То был свет солнышка летнего, нежаркого, утреннего. Добрый свет.
       А были ещё и багровые отблески на стеклах, когда в родном Нижнем внезапно заполыхала улица Населёновка. И, может, из Хиросимы невидимые радиационные вихри всё ещё гибельно пронизывали острова и материки. И небеса озарялись молниями над южноамериканскими Кордильерами, Андами, где грозы били так, что громы отдавались сверкающим эхом в другом полушарии — в моём селе, в моём сердце. И, быть может, слышен был величавый гул водопада, который ливнем низвергался в бездну, дробясь и сверкая под горячим африканским солнцем несметными алмазными осколками.
       В окно (разумеется, по-настоящему мир узнают не из окна) заглядывали солнце, луна, звёзды, наверное, вся вселенная.

       Ребёнок, я вглядывался в голубую высь, чувствовал бесконечность неба, а стоял босыми ногами на земле — осязаемой, географически определённой — на берегу Дона, в селе Нижний Карабут, существующем, казалось, от дней творения. Но ребёнок впервые и неожиданно подумал: что было здесь, когда села не было? Что было вокруг, кто властвовал на этих просторах, уходящих в неизмеримую даль? И детский ум замирал перед бездной недетских ощущений и вопросов.
       И так, вышедши из дому, я и увидел небо и землю. Почва потрескалась от жары, но последний дождь не дал умереть зелени. Теснимая спорышем и подорожником стёжка привела к колодцу, через глубину которого я вдруг почувствовал бездонную глубь Земли и Вселенной. Колодец был в нескольких шагах от плетня, за которым смыкал кроны наш сад — вишенник; на избыве сада старая яблоня щедро плодоносила, и золотистые яблоки густо дозревали на её ветвях; быть может, даже древние яблоки раздора, хотя о том, что есть таковые не только в античном мире, но и едва ли не в каждой стране, семье, душе, я по малости лет и не мог знать.
       Излучистую стёжку, полускрытую листьями-ладошками подорожника, принимает годами утоптанная тропинка, впадающая в широкий просёлок. Похожий на трезубец, тот образует разные дороги. Главная уводит на большак Россошь-Павловск, другая — на дальний хутор, третья, словно не желая покидать родное, разворачивает идущего на придонские кручи.
       И, мальчик, прошёл я первые свои дороги, и охватил взором столько, сколько позже за всю свою жизнь не увидел. И всё было похоже на сон, а во сне являлось дневное увиденное, превращаясь в какую-то несбыточную грёзу о неведомом и непостижимом.
       С придонского холма я видел ближние и далёкие деревни и сёла, и реку, которую ощущал как главную радость своего сердца и едва не главную водную дорогу всего мира, видел щедрый цветами луг, на нём табунок стригунков и три белых коня, и далее — леса и перелески, изгиб мелового кряжа, поле с ветряной мельницей; птицы летели над холмом, быть может, даже птицы мира — голуби, а может, и гуси-лебеди, недобрые птицы сказок, а может, и ястребы с разбойными крылами. Кто бы они ни были, в небе они казались царственными птицами, на человеческое снование внизу даже и не взирающими; не замечающими, как вдоль недалёкого от Дона озера, тихо брели молодые, наверное, счастливые...
       На главной улице моего села цветными голосами и нарядами разливалась свадьба, а в соседней задонской слободе медленно двигалась похоронная процессия. Так я увидел и жизнь, и смерть, которые тогда показались мне равновластными. И ещё долгие годы и дороги предстоят мне, чтобы почувствовать, что есть жизнь вечная.

       В детстве, в молодости я радовался всему, что выделяло чем-то особым моё село, район, область. Я радовался, вычитав в многотомнике «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества», что, например, Бутурлиновка Воронежской губернии — самая большая слобода Российской империи; радовался, когда в Шиповой дубраве, не столь далёкой от моей малой родины, впервые увидел идеальный дуб, равного по стройности которому не захотел даже и вообразить; радовался донскому Дивногорью с его белыми столпами и монастырскими пещерами. Радовался всему хорошему, что в нашем крае было впервые или же в единственном природном образовании. И мне хотелось, чтобы как можно больше народу любовалось родными дивами; я готов был щедро рассказывать о них и людям, живущим в других странах, убеждённый, что и они вправе любоваться красотами моей родины, если только у путешественников издалека нет злого замысла на уничтожение. С другой стороны, и в далёком я находил родное, так объединялись в моём сердце чувства малой родины, большой Отчизны и всепланетно-человеческой родины — Земли.
       В детстве и отрочестве увлекаясь географией, в старину называемой землеописанием, я знал едва не все достопримечательные уголки родины и мира. Знал, где находятся большие и малые горы, где протекают большие и малые реки, где ниспадают водопады, где наступают льды и пески. Да что знал! Мысленным взором я видел Фудзияму столь же чётко, как родную Миронову гору, пробирался берегами Амазонки — как если бы заросшими берегами Дона, плыл на жёлтом пароходике времен Марка Твена по бесконечной жёлтой Миссисипи, ночевал на лёгкой джонке в заводях широкой китайской Хуанхэ, любовался алмазно-водяными снопами водопада Виктории на могучей африканской реке, с левого берега Ганга подолгу разглядывал священный город индусов Бенарес, перебираясь через Рейн, видел на высоком утёсе девушку, быть может, она и была Лорелея.
       Я чувствовал испепеляющий жар, едва волоча ноги и застревая в Большой Австралийской пустыне, задыхался от недостатка привычного воздуха, взбираясь на Гималаи, плутал невесть какими лесами, где выбредал то на русские избы, то на индейские вигвамы. А однажды чуть не утонул, нет, не в Атлантическом океане, не в Средиземном море, не в Амазонке, а в снулом финском болоте, спасая там двух детишек, которые дрожащими ручонками отчаянно хватались за тонкую берёзку, которая уже теряла свои корни. Пусть во сне — но я спас их!
       Из детства, из ранней юности памятное — жилище, дороги, встречи, окрестный полноцветный мир, а в поздний час — звёздное небо. Из взрослой зрелой жизни памятное — жилище, дороги, встречи, труды и заботы, а в поздний час — да было ли время смотреть на звёздное небо?
       Подчас известное, роднящее мироздание и человека изречение Канта «Звёздное небо над нами, нравственный закон внутри нас» невольно побуждало обращать взор ввысь. И, как земля и небо, соединялись будни и сны. И сколько было их, снов, цельных и калейдоскопичных, повторяющих пережитое, как сон не столь давний...
       Я — в церкви Покрова на Нерли, ещё атеистических времён, ещё с голыми серыми стенами, и немолодая женщина с тоской рассказывает мне, как десятилетия назад местные молодые активисты жгли иконы у реки и, грубосилые, выплясывали вокруг костра; а затем — мгновенный временной и пространственный переброс, и я уже в Пиллау (Балтийск), откуда в Средиземное море, в загорающийся пламень арабо-израильского противоборства отправляется советская эскадра, а на пристанной площади— густая роща «берёзок» — жён и провожающих девушек в белых платьях; и тем же днём лета шестьдесят седьмого оказываюсь в Кенигсберге, склоняю голову в главном соборе у могилы Канта — и какой тут нравственный закон внутри нас, когда на гранитном надгробии мелом чья-то пошло-острословная размашистая надпись: «теперь ты узнал, что такое исторический материализм?»; а мгновением позже я в Риме, в соборе Петра стою бесконечно долго у скорбной «Пьеты»; наконец, в Москве, в весенний праздничный день ступаю под своды храма Христа Спасителя, где в зале церковных соборов звучит духовная музыка на мои стихи «Ангелы летели над Россией». И вдруг... зелёный полустанок, откуда отходит поезд со всеми виноватыми на земле, и я, может, из самых виноватых, бросаюсь ему вдогонку, но он стремительно исчезает в разверзшейся бездне. Всё в этом сне — правда, всё в жизни было так. А поезд? Или он печальная метафора умчавшейся земной жизни?
       Видать, таков удел человеческий — вспоминать. И даже невстреченное, неувиденное, непережитое живёт во мне и вспоминается. Если земля, если воздух с их энергетической памятью помнят через десятки лет (помнят, как пасётся косяк вороных на узкой луговинной полоске, как у прилесья движутся тяжёлые возы с сеном, помнят, как солдаты в касках сморённо дремлют в окопах, как изготовленные изрыгать гибель убойные орудия таятся под сенью ясеневых и дубовых крон, где они таились десятки лет назад, — и все эти события, и сцены, и предметы разных времён наслаиваются, не затмевая друг друга), то почему же мне, Божьему созданию, не помнить всего, что была на земле не только за мою жизнь, но и то, что было на земле в разные века?
       И родная земля со мной, и звёздное небо надо мной...

       Отчизна и даль — слова, друг друга взаимно дополняющие и раскрывающие. Вглядываясь в даль, честный и мудрый взгляд всегда уходит в неотмирную твердь Отчизны. А она всегда взывает идти в бесконечность времён и пространств. Такова суть Отчизны, такова суть дали. Вместе же, и только вместе, они образуют ту духовную крепь, в которой обитают главные смыслы человеческого бытия.
       Из века в век — родина: родник и в нём звезда или солнечный луч, отчий дом и дорога, поле, река. Родник, сестрински принятый речкой, уходит в океан, просёлок, удлиняясь, перерастает в путь-дорогу народа, ржаное поле счастливо становится полем духовности, река Дон — главная река Чернозёмного края, породнённая с Волгой и Днепром, — рекой духовной. А небо — осеняет всех и вся...

       На всех языках звучит сущее — жизнь, смерть. Разумеется, Бог, бессмертие, вечность; небо, земля, вода, огонь, хлеб; человек, родина, семья... Этот перечень слов, объемлющих время, пространство, бытие мира и человека, может быть продолжен, но — не до бесконечности. Наверное, истинная жизнь нуждается в меньшем числе слов, нежели искусство, пытающееся выразить полноту этой жизни. Современный греческий язык располагает куда большим запасом их, нежели древнегреческий. Но именно на древнегреческом, на его наречии, был написан, вернее, записан Новый Завет.
       Есть теряющаяся в веках притча, согласно которой история любого народа, сколь бы она ни была значительна и долга во времени, вмещается в три глагола: рождались — жили — умирали. Понятно, что подразумеваются уточнения, вроде следующего: жили на земле, обращая ли взор к небу? Понятно, что требуются объяснения — где? когда? как? — Объяснения или даже расшифровки новыми глаголами, новыми существительными, зовущими за собой волны новых прилагательных и наречий. Но как бы то ни было, всегда и везде, от века и поднесь: рождались — жили — умирали. И пусть родиной не всё завершается, но с неё всё начинается. Родина — не последнее пристанище на земле, но, быть может, более глубокое прозрение в таинственную суть Бытия. И ничего, кроме благодарности за это, в сердце человеческом и быть не может.
       Родина и вселенная перетекают друг в друга, они постоянно встречаются, как любимые младшая и старшая сёстры. Не страшно жить и уходить, зная, что они — сёстры твоего века и они же — сёстры Вечности. Трагичен и счастлив человек, который изведал теплоту и стужу родины, а на отчих холмах почувствовал дыхание самой Вселенной.

1957, 2005

Наверх    Вернуться на главную страницу    Вернуться на страницу Творчество

 

Новости из жизни В.Будакова         

        


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru