Сайт В.В.Будакова

ПРОЗА

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

КОЛОДЕЗИ НА РОДНИКАХ
из сборника
" Родина и вселенная"

      

ОТЧИЙ ДОМ

       Человек строит дом, надеясь прожить в нём долго. А жизнь его коротка, и скоро он увеличивает неисчислимый ряд ушедших. Но вечное бытие не завершается с концом жизни земной. Познавшие человеческий и Божий суд, ушедшие словно подают живущим изглубинный голос – как жить по правде, совести и чести. Они оберегают живущих своим духовным крылом, радуют красками своего таланта, восхищают глубиной и панорамностью художнического, научного загляда в дни, далёкие от них. В безладные, смутные времена как никогда думаешь о них, дивясь их провидческим полотнам и гармонического, и разорванного мира. И тогда вновь и вновь мысленно спрашиваешь: как жили они свою жизнь? И как жить нам? Где те родники, ключевые воды, что вспаивали их? По-прежнему ль полноводно текут реки их детства и старости? По-прежнему ль колосятся поля их молодости? Сохранились ли очаги, у которых согревались они в студёный час, в крещенский мороз?
         Чернозёмный край – отчизна Кольцова и Никитина. Но только ли эти имена восходят в нашей памяти? Возникают мысленные ряды. Поэтический – Державин и Боратынский, Марин и Милонов, Рылеев, Веневитинов, Станкевич, Фет, Жемчужников, Апухтин; люди музыки – Верстовский, Алябьев, Дегтярев, Голицын, Чайковский, Рахманинов, Калинников, Игумнов, Шатров, Агапкин; художники – Крамской, Ге, Васильев, Поленов, Рябушкин, Киселёва; историки – Болховитинов, Калайдович, Полевой, Нечаев, Грановский, Костомаров, Иловайский; ученые – Северцов, Лодыгин, Докучаев, Морозов, Данилевский, Семёнов-Тян-Шанский; духовные подвижники – Тихон Задонский, Серафим Саровский, старец Амвросий, Феофан Затворник, старец Силуан, еще религиозные мыслители – Хомяков, Страхов, о.Сергий Булгаков, Фёдоров, Леонтьев, Розанов, Федотов. В Чернозёмном краю, в срединнорусском подстепье пересекались пути-дороги Толстого Тургенева, Лескова, еще – Терпигорева, Левитова, Суворина, Эртеля, Чехова, Бунина, Замятина, Пришвина, Платонова… Разумеется, ряды не исчерпываются названными именами: ветвист и плодоносен чернозёмный куст отечественной культуры.
         В краю, где одни родились, другим выпало жить и творить, третьим побывать на короткий час, они увидели, создали пророческие образы и картины, которые не могут не волновать и поныне: словно платоновский «Чевенгур» – всевременен, и весь увиденный или предугаданный мыслителями, писателями режим несвободы, разрушительства и подмен никуда не подевался, а лишь обрядился в новые одежды и под новыми флагами заявляется шумней прежнего. А увиденные, запечатлённые художниками-земляками картины, черты, образы, которые – как надежда! Как чистый свет! Молитвы старцев. Подвиги воинов. Страда крестьян. Рылеевских «Дум» герои, лесковские праведники, терпигоревские мужики, тургеневские, бунинские девушки…
         У степных суходолов, у приречных лугов, у Дона и Лесного Воронежа, Оки и Орлика, Сейма и Тускари, Цны и Вяжли, Чёрной Калитвы и Тихой Сосны торили знаменитые земляки свои тропинки. Можно ли их отыскать, разглядеть в наши дни?
         Ступив на староусадебную твердь, мысленным взором отыскиваешь дом или флигель, пруд, парк, зелёный очерк воспетого дуба. Первичное, экскурсионное приобщение. Затем, исподволь и враз, следует более глубокое, сердечное узнавание, вчувствование, постижение. Начинаешь прозревать, в чём тихая благодать окрестного, начинаешь по-новому видеть и понимать, как холм, старица, взлесок питали дух художника, но и им же одухотворялись. Начинаешь по-настоящему осознавать истоки созидательного в русской культуре и русской словесности – любви!
         «Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам» – это чувство у русской литературы (социально одной из самых бесстрашных, глядящей на свою родину без сладкой умилённости, открытыми глазами) очевидное и стойкое. Великая культура есть великая культура, как бы не стремились вчерашние и сегодняшние недобрые силы превратить её в пустырь, мёртвую зону, реликтовую диковину. Живет её дух. А коль так, должна жить и её вещная ипостась. Любой памятник культуры – дом ли, рига, парк – воссоздаётся не ради экскурсионных и публицистических умилений. Воскрешённый памятник – такой же просветитель, как и живой человек.
         И уже по-иному, не столь сиротски, как во времена крушительства и после, открываются взору бунинские Озёрки в орловско-липецком подстепье, пенаты Станкевича в белгородской Удеревке, Боратынского в тамбовской Вяжле, Веневитинова в воронежском Новоживотинном. Разумеется, это – лишь капельки. Сколько ещё предстоит положить трудов, чтобы одолеть пустырь! Сколько надо поднять из порухи усадеб, храмов, парков, сколько несуетно и не по злобе дня вспомнить забытых, полузабытых, полусокрытых имён, чтобы возродилось когда-то благодатнейшее духовное поле родины! Без этого же духовного, культурно-исторического поля есть население, но нет народа. Народа, не угнетённого скорбью и хворью беспамятства.
         Отечественное духовное поле никому не дано обозреть сполна, увидеть всех его «сеятелей»; о ком-то сказано больше, о ком-то – меньше; не все известные, знаменитые, творившие духовно-культурное поле, названы, хотя каждый – вселенная! И даже так: вселенные – не только известные, но и скромные дарованиями, и безвестные даже, кого нынешний час не помнит и не знает. Но поле шумит и их колосьями. И где малое, безвестное и когда преображается в большое, известное, – такое, что не избылось, а вошло в многообразный национальный характер? Большие имена, большие судьбы. В них – образ самого народа, в их взлётах и падениях – словно бы взлёты и падения всех нас, в них народные потери и надежды на бессмертие. Как ни убиваемо было и по-разному губимо истинное, честное на нашей земле, но поле вздымает не полые, а полные колосья, и река народной жизни течёт. Не только имена, не только храмы, но и лики природного мира – холмы и суходолы, взлески и поляны, реки, озёра и криницы, луга и пажити – живая духовность, чувствующая надломы и боли человека, Родины и мира. Святогорский пушкинский дуб мрачен, скорбен осенью, чёрными нагими ветвями словно вычерчивает знаки конца. Но по весне, ближе к лету, его набирающие зелени ветви дышат вновь древними и молодыми силами. И в окрестном мире – зелёное возрождение.
         Как тьма рассеивается солнцем, любая смута рассеивается созиданием. Строитель, рано или поздно, сильней разрушителя. «…В 1917 году, когда я строил дом в Хрущеве…» Писатель уже исходил, исплавал, изъездил множество дальних заграничных дорог и земель, и вот снова возвращается в отчий край. Возвращается затем, чтобы здесь, в орловско-липецком крае, в стране детства снова обосноваться, укорениться. Не совсем ясно, что за смысл – непосредственный или символический – вкладывал Пришвин в слова «строил дом». Казалось бы, не такое было время, чтобы затевать обустраивать очаг: рушился огромный старый мир, крутило, как песок, не то что отдельные судьбы, но целые народы. Не такое время? Но человеку дано жить именно в своём времени, а как жить, – строить или разрушать, – в том и его воля.
         Как ни заверчивает, ни раскручивает человека в молодости, под какие знамёна не заносит, а ближе к старости, ближе к суду своей совести редкий похваляется своим разрушительным прошлым. Каждый, наверное, хотел бы сказать: я из числа тех, кто растил дитё и дерево, копал колодезь, строил дом!

        

ЗЕМЛЯ И НЕБО

       Слово, язык объединяют небо и землю, дух и плоть, Бога и человека.
         Еще древнерусская литература взывала к горним высям, дабы душа и мысль устремлялись к Всевышнему, – еще с той поры, когда, по свидетельству «Повести временных лет», киевскому князю при крещении в Корсуни прочитали «Символ веры» – «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли...» С первой строки этого поистине вселенского листа говорится о земле и небе как нераздельности по воле Творца. Так же, как нераздельна Троица – Бог Отец, Бог сын и Дух Святый.
         На протяжении столетий русские летописи, духовные повести, «Жития», «Слова» и «Хождения» утверждают мысль о Руси как неотъемлемой части Вселенной, неизменно пекутся о единстве Руси, памятуя древних отцов церкви, что дробление есть замысел дьявола, орудие зла, задают далёкие и высокие ориентиры, внешне ведущие в Царьград, Иерусалим, а внутренне, духовно – к Богу.
         «Слово о Законе и Благодати», «Слово Даниила Заточника», «Слово о полку Игореве», «Слово о погибели Русской земли», «Хождение Богородицы по мукам», «Хождение игумена Даниила», «Житие Феодосия», «Поучение Владимира Мономаха», «Житие Александра Невского», «Житие Сергия Радонежского»... едва не в каждом древнерусском произведении земля и небо – главные (видимые или невидимые) образы, живут нераздельно, как душа и тело в человеке, ногами крепко стоящем на земле, а очами обращённом к небу.
         Древо отечественной словесности постепенно прирастает могучими ветвями, но в них единая традиция, единый нерв, единая мысль. И у Ломоносова, и у Державина – органическая обращённость к Богу, их строки – мост, соединяющий землю и небо.
         А Пушкин, а Лермонтов? У каждого – «Пророк», у каждого – «Молитва». Миссия пророка – «глаголом жечь сердца людей». Удел пророка – быть непонятым, осыпаемым каменьями злобы. Молитва же есть молитва: слово любви, высшее слово мира, радость живущих на земле, дарованная им Небом, подсказанная Богом и собственным сердцем. Боратынский восклицает: «Ко благу пылкое стремленье от неба было мне дано». Но трагедия его – «и ношусь, крылатый вздох, меж землёй и небесами»...
         Тютчев, как никто другой, чувствовавший угрозы миру и его драмы, мировой хаос, роковой разрыв земли и неба, человека и Бога, словно бы предчувствовавший «последний час природы», находил главное утешение – «Удручённый ношей крестной, всю тебя земля родная, в рабском виде Царь небесный, исходил, благословляя». И всегда – Гоголь, в духовном завещании которого есть такое завершающее напутствие: «Будьте не мёртвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Христом...»
         И всегда – Достоевский. «Легенда о великом инквизиторе» – в ней весь ответ человечеству, веками впадающему в соблазн построить царство Небесное на земле и на этом ложноустроительном пути израненному тяжёлыми помрачающими подменами. «Легенда о великом инквизиторе» должна бы произноситься ежедневно в назидание человечеству; но нет, это же не реклама модных заменителей всего и вся. А если бы и случилось такое, что Легенда стала вседневно необходимой, ловкие умельцы превратили бы и её в товар – в бесчисленные клубы «Легенда о великом инквизиторе» с вином и пивом под тем же названием. Всякие в человеческой истории колёса наезжают и, раня землю и человека, уезжают, но «жёлтое колесо» лжи, подмены и рекламы нескончаемо колесит по миру.

         Как о высоком духовном явлении пишут большие писатели о родном языке и слове, а ещё – о родных палестинах. Почему не собрать их мысли, заметки об этом и не издать как пособие для школьника, учителя, учёного, для всех, кому русский язык нужен как воздух, кому отчий край – родник творчества, хранитель памяти? Или духовные стихи Жуковского, Хомякова, Аксакова, Языкова, Кольцова, Никитина, А.К.Толстого, Фета, Майкова, Полонского, Анненского, Блока, Есенина – почему их не издать в особом сборнике, да не единожды? Почему Воронежу не издать духовные стихи Кольцова и Никитина? Мало того, что они бы углубили образы самих поэтов, весьма упрощённых недавними краеведчески-литературоведческими перьями, а иными толкователями спрямлённых до неузнаваемости; стихи бы, самое главное, «отворяли» души молодых. А то в нынешнем обществе яростно спорят, вводить или не вводить в школах курс православной культуры, и отрицатели дело выдают так, что рассказ о великой, на православии взошедшей культуре – едва не самая большая опасность для страны, мира и их «принципов». Будто они ничего и не знают ни о драме православной церкви в большевистские времена, ни о ГУЛАГе, ни о его православных заключённых – о.Павле Флоренском, Гумилёве, Снесареве, Лосеве, Солженицыне, Вавилове, Шаламове... Пофамильный этот список мог бы быть скорбно продолженым на сотни страниц и книг.

         Вот уже тысячелетие, как русская литература, продираясь сквозь чащобы заблуждений мира земного, идя и ошибаясь (Солоневич, например, полагал, что это она вольно-невольно спровоцировала страшную для нас революцию двадцатого века, а Розанов даже находил, что «Россию... разорвала её литература»), остается всё-таки цельной литературой в главном: зачем жить человеку, как ему жить и как не отпасть от Бога. Об этом и древние, средневековые повествования, об этом и славянофилы – Хомяков, братья Киреевские, братья Аксаковы и религиозные мыслители – Соловьёв, Тихомиров, Фёдоров, о.Булгаков, Флоренский, Солоневич, Флоровский, Ильин, Панарин. Об этом и «Лето Господне» Шмелёва, «Христос и Антихрист» Мережковского, «Негасимая лампада» Ширяева, стихи Бехтеева, захватывающая, тяжёлая, странная история Мастера и Маргариты, и православные начала Солженицына, Распутина, Шукшина, Крупина, Лихоносова.

        

РОДИНА И ВСЕЛЕННАЯ РУССКОГО СЛОВА

       Расширение отчего края – неизбежность в жизни любого настоящего художника. Панорамное видение древнерусского человека наследуется любым истинным писателем нового времени и дает ему чувство всемирности.
         При всей укоренённости в стихию родной земли, родной культуры и духовности, русские подвижники слова всегда выходили на вселенские просторы. Вселенная – в христианском лексиконе слово предельно весомое. «Вселенское православие», – говорят христианские авторы, подчёркивая универсальность изначальной духовной идеи, превосходящей любые национально-исторические границы. Вселенная для православного сознания – это не космос для античного: отечество без отечества, без навечно проторённой и омытой кровью предков почвы. Вселенная для православного значит всемирное и надмирное, соборное и мирозданческое, но такое, которое никогда не исключает родного. Говорят, кому Церковь не мать, тому Бог не отец; это и означает: кому не дорого родное, тому чуждо и вселенское. Русское сердце лелеет «родное и вселенское» – понятие, введённое в духовно-культурное бытование поэтом-мыслителем Вяч. Ивановым. Вся история русского слова – это выход из родного во вселенское, о чём тот же поэт-мыслитель пишет: «Такому языку естественно было как бы выступать из своих широких, правда, но всё же исторически замкнутых берегов, в смутном искании всемирного простора. В нём заложена была распространительная и собирательная воля; он был знаменован знаком сверхнационального, синтетического, всеобъединяющего назначения… С таким языком легко и самопроизвольно росла русская держава, отмечая постепенно достигаемую меру своего органического роста возжжением на окраинах царства символических храмовых созвездий. С таким языком народ наш не мог не исполниться верою в ожидающее его религиозное вселенское дело».
         Удивительное свойство русской литературы – её поистине вселенская широта и отзывчивость. Всё, чем богата человеческая история, чем возвышен или пропастен человеческий дух, отобразилось в ней, так или иначе ею прочувствовано, продумано и запечатлено в несравненном русском слове. Предвосхитив открытия мировой литературы двадцатого века и, может быть, веков грядущих, она явила необозримые пространства – и географические, и исторические, и, разумеется, нравственные, духовные в их бытийной безбрежности.
         В то же время, явив удивительную широту, даль и высь, литература наша сызнова возвращается к своему истоку, к живым, кровным реальностям родного дома, чтобы снова выйти в бесконечность пространства и времени. Живущая как злобой дня, так и вечными вопросами бытия, она и неизменно современна, и всевременна. Обращённая в будущее, она преданно заботится и о прошлом.
         В далёкие века уходят её высокие начала – чувство веры и ответственности, правды и справедливости, милосердие, народное чувствование жизни. Начиная со «Слова о полку Игореве», да и раньше, – печаль-кручина по оставленному дому, неотрясённая с ног пыль подворья, вечно сладкий и вечно горький дым родного очага. Всегдашняя готовность не пощадить жизни своей за други своя и землю своя. И всегдашняя жажда мира. В одной строке средневековой, из пятнадцатого века русской повести – поистине весь строй души русского человека, целое мировосприятие народа: «Русь не желательни кровопролитье, но суть миролюбци, ожидающе правды».
         И, может, потому, что русская классическая словесность океанически объяла проникновенные печали о человеческой душе, о духе, о родине и Вселенной, мире земном и Божьем, она стала одной из духовных и нравственных координат человечества, «святая», по убеждению западных мыслителей и художников слова, стала одной из трех недостижимых вершин человеческой культуры – наряду с античной скульптурой и живописью Возрождения.

         Всемирная русская литература питается истоками малых родин. Один край – воронежский – такое созвездие талантов, что составило бы честь иной литературе целой страны. А сколько таких русских палестин! Орловская земля – братья Киреевские, Тургенев, Лесков, Апухтин, Фет, Зайцев, Андреев... Поволжье – Карамзин, Гончаров, Мельников (Печерский), Островский, Некрасов, Суриков, Хлебников... Урал и сибирское, алтайское Зауралье – Мамин-Сибиряк, Шишков, Зарубин, Бажов, Акулов, Астафьев, Шукшин, Распутин, Вампилов... Северный архангельский, вологодский край – былины, Шергин, Писахов, Абрамов, Белов, Личутин…
         Отчий край в жизни писателя – поистине Вселенная. Всё здесь откровение, и всё – зелёные холмы и жёлтые суходолы, поля, леса и реки – дарит вдохновение. Как и, разумеется, слово, которое творящий слышит в младенчестве, юности, взрослым и которое есть и жизнь, и образ и память; слово – как альфа и омега всего бытия человека творящего; а письменная словесная строка – дорога от одного человека к другому, от одной эпохи к другой.
         Язык отчего края – язык народа. Наречия, диалекты, речевые особенности малых родин – реки, пусть даже ручьи, которые впадают в Океан по имени «русский язык». Где-то, в каком-то уголке Руси, мощь языковой стихии и внутреннего строя языка проявились больше, где-то меньше. Здесь и закономерности, и случайности, и игра истории.
         Бунин, верно же, не из местнической гордости говорил о подстепье, где, по его слову, «образовался богатейший русский язык и откуда вышли чуть не все величайшие русские писатели во главе с Тургеневым и Толстым». Подстепье в данном случае надо понимать расширительно – и географически, и исторически – как земли не только орловские, но и воронежские, тамбовские, брянские, смоленские, то есть как порубежный пояс Московской Руси в средние века. Его надо было оборонять и расширять, и для ратного и устроительного дела стекался люд со всего Московского государства – со своими, естественно, говорами, интонациями, словами и словечками. И, как в некоем филологическом тигле, выплавлялся язык необычайной силы, красоты и выразительности.
         Но, разумеется, истоки русского языка берут начало не в подстепье и не в те времена, когда Киевская Русь лежала под развалинами, а Московская Русь ещё по-настоящему и не поднялась. Раньше, намного раньше. Можно рассуждать о своеобразии и красоте раннеславянской письменности и языка. Но в явной полноте, глубине и красоте – когда к нам пришли православный мир, Византия, «кириллица» и кирилло-мефодиево наследие. И здесь точнее Пушкина не скажешь:
         «Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В Х1 веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного, но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей».
         Об эллинистической основе родного языка и благотворном просветительстве, языковом подвиге солунских братьев, переведших на славянский «Евангелие», несколькими годами раньше пишет в «Истории государства Российского» Карамзин: «Сии два брата (Кирилл и Мефодий) и помощники их основали правила книжного языка славянского на греческой основе...»
         Язык греческий назван и в знаменитом, прежде едва не во всех школьных хрестоматиях находимом высказывании Ломоносова о русском языке. Великий реформатор родного языка вспомнил императора Карла Пятого, однажды давшего остроумную оценку главнейшим европейским языкам, с кем – Богом, друзьями, неприятелем, женским полом – на каком говорить, и нашел необходимым добавить: «Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нём великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка».
         Начиная с Ломоносова («Язык, которым Российская держава великой части света повелевает, по ея могуществу имеет природное изобилие, красоту и силу, чем ни единому языку не уступает»), едва не каждый большой художник слова почитал за необходимое так или иначе высказаться о красоте, силе, динамичности русского языка, его неповторимости. Сразу приходят на память благодарственные отклики о нашем языке Карамзина, Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Тургенева, Гончарова, Чехова, Горького, Бунина...
         Поистине гимн русскому языку пропел поэт Мандельштам в статье «О природе слова», так же памятуя про его исторически эллинистический дух:
         «Русский язык – язык эллинистический. По целому ряду исторических условий, живые силы эллинской культуры, уступив Запад латинским влияниям и ненадолго загощиваясь в бездетной Византии, устремились в лоно русской церкви, сообщив ей самобытную тайну эллинистического мировоззрения, тайну свободного воплощения, и поэтому русский язык стал именно звучащей и говорящей плотью.
         Если западные культуры и истории замыкают язык извне, огораживают его стенами государственности и церковности и пропитываются им, чтобы медленно гнить и зацветать в должный час его распада, русская культура и история со всех сторон омыты и опоясаны грозной и безбрежной стихией русской речи, не вмещавшейся ни в какие государственные и церковные формы...
         Эллинистическую природу русского языка можно отождествлять с его бытийностью.
         Слово в эллинистическом понимании есть плоть деятельная, разрешающаяся в событие. Поэтому русский язык историчен уже сам по себе, так как во всей своей совокупности он есть волнующееся море событий, непрерывное воплощение разумной и дышащей плоти. Ни один язык не противится сильнее русского назывательному или прикладному значению...
         Всяческий утилитаризм есть смертельный грех против эллинистической природы русского языка, и совершенно безразлично, будет ли это тенденция к телеграфному или стенографическому шифру ради экономии и упрощённой целесообразности, или же утилитаризм более высокого порядка, приносящий язык в жертву мистической интуиции, антропософии и какому бы то ни было всепожирающему и голодному до слов мышлению...
         В русской поэзии чаще, чем в какой-либо другой, повторяется тема старого сомнения в способности слова к выражению чувств:
         Как сердцу высказать себя?
         Другому как понять тебя?
         Так язык предохраняет себя от бесцеремонных покушений...
         Чаадаев, утверждая своё мнение, что у России нет истории, то есть, что Россия принадлежит к неорганизованному, неисторическому кругу культурных явлений, упускал одно обстоятельство, – именно: язык. Столь высоко организованный, столь органичный язык не только дверь в историю, но сама история. Для России отпадением от истории, отлучением от царства исторической необходимости и преемственности было бы отпадение от языка. «Онемение» двух-трех поколений могло бы привести Россию к исторической смерти. Отлучение от языка равносильно для нас отлучению от истории...»
         Насколько серьёзные и почти пророческие строки, как они своевременны, как о них важно знать многим, особенно молодым, сегодня, когда прагматическая, инструментальная, технологическая ипостась языка, разрастаясь, как влажная заросль, заглушает, оттесняет, затеняет и, в конечном счёте, убивает наипервейшие, наидревнейшие, наиточнейшие его ипостаси – сакральные, священные этимологии, глубинные эмоционально-образные, сердечные смыслы.
         Сейчас угроза «онемений» двух-трех поколений – очевидная. Угроза и вне нас, и в нас, не умеющих или не желающих постоять за своё родное. Триумфально шествует «международный» – некий сленг общения мирового сообщества. Это давно уже не язык «Короля Лира», и духовные уроны он нанёс не только другим, но и самому себе, утвердясь как лапидарный язык прагматичной, рыночной, конъюнктурной реальности. Человек, прикипающий к компьютерному, интернетному, виртуальному, научающийся выщелоченному и обезличенному «международному» языку, вольно-невольно предаёт родной язык. Но как быть народу и народам, которым открыты врата все той же прагматической обезличенности, виртуальной подмены, мореразливанной масскультуры?
         Есть сущие слова, и сколь же значимы и прекрасны они – вера, добро, любовь, милосердие, честь, совесть, отчизна, отчий край, возрождение, воскресение. Но насколько вечна их жизнь, когда словесные подмены, болезнетворные молекулы распада подтачивают язык, как черви-древоточцы подтачивают могучее древо? Разумеется, языковые экспансии (совсем иная стать – органические языковые перетоки) бывали и прежде; предваряя или сопровождая реальные территориальные, политические экспансии, осуществляются они не первый век, но насколько крепче было «самостояние» языка и народа в допушкинские и пушкинские времена!
         Теперь же... вспомним, например, вслух проникновенно-искренние тургеневские слова, пусть и не без горечи, но исполненные внутренней силы и веры: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» Теперь это стихотворение в прозе – это тургеневское отчаяние-упование – иные литературные посредственности, циники и пошляки не прочь процитировать с язвительными, а то и оскорбительными выпадами и комментариями, дескать, где они, этот великий народ и этот великий язык, – явите!
         «Бесконечная Россия словно вечность на земле»; или же – «И вместе мы сошлись сюда с краёв России необъятной»; или же – «Верь слову русского народа»; или еще – «Пределы русскому народу не положены» и т.д., – сегодня мы можем разве что только цитировать как непосредственно эти слова Вяземского, Аксакова, Тютчева, Некрасова, так и подобные им, ещё более величавые, ломоносовские, державинские, пушкинские строки, – историческое наполнение из этих подчас горделиво восторженных и полных достоинства оповещений неостановимо уходит, как последнее дуновение лета.

         «Русский язык неисчерпаемо богат и всё обогащается с быстротой поражающей. Чтобы убедиться в быстроте роста языка, стоит только сравнить запасы слов – лексиконы – Гоголя и Чехова, Тургенева и, например, Бунина, Достоевского и, скажем, Леонида Леонова», – удивлялся и радовался Горький 1928 году в статье «О том, как я учился писать». А пятью годами раньше он радовал щедрой похвалой нашего земляка, уроженца Тамбовской губернии Сергеева-Ценского: «...Вы встали передо мною, читателем, большущим русским художником, властелином словесных тайн, проницательным духовидцем и живописцем пейзажа – живописцем, каких ныне нет у нас. Пейзаж ваш – великолепнейшая новость в русской литературе».
         А неупомянутые «пролетарским» писателем Ремизов, Белый, Замятин – разве не «новость» они со своим синтаксисом, своей лексикой, своей интонацией?
         Но ведь и после этого можно было говорить о расширении возможностей русского языка, о языке Платонова, Шолохова, Артема Весёлого, Твардовского, Солженицына, Носова, Воробьёва, Шукшина, Распутина.
         А нынешние дни – тоже обогащение? Слоганами, сленгами, фабрично-кабинетными поделками, мелкими псевдоучёными наблюдениями и монографическими опусами? А ничем не сдерживаемый и ничего не стыдящийся «матовый» лексикон! «Олбанский» язык – а на каком ещё говорить в обществе, готовом продать всё родное, принять всё чужое? «С утратой территории утрачиваются и духовные силы народа» – не столь давно писал Распутин. Утрачиваются чувства побеждающей и милосердной родины, народа, языка, принижается смысл национального, духовного, государственного. И снова невольно вспоминается Карамзин с его «Историей государства Российского», в которой столько проницательного: «Победы, завоевания, и величие государственное, возвысив дух народа российского, имели счастливое действие и на самый язык его, который, будучи управляем дарованием и вкусом писателя умного, может равняться ныне в силе, красоте и приятности с лучшими языками древности и наших времён. Будущая судьба его зависит от судьбы государства...» – сказано это было без малого два века назад.

         Многие наши великие – Пушкин, Боратынский, Лермонтов, Хомяков, Тютчев, Тургенев, Толстой – знали по нескольку языков, но, восхищаясь русским, именно на нём создали главные свои произведения значимости всемирной.

        

СТЕНЫ МЕЖДУ ВЕКАМИ НЕТ

       Русская классическая словесность и всё то, что за нею стоит, – необъятность, в которой и необозримость материка, и безбрежность океана; русская словесность – величественная вселенная, в которой, как бесчисленные звёзды, рождаются, вспыхивают, живут, противоборствуют, гаснут, обретают бессмертие судьбы, имена, стили, мысли, мировидения.
         В книге словесности – разновеликие имена. Разные по происхождению, образу жизни, восприятию действительности, писатели, даже и часто встречаясь и бывая рядом, не могли, естественно, пребывать в успокоительном соседстве, как главки в книге. Пристрастные, в пылу спора, в идейном и содержательном противостоянии говаривали порой многое, на наш взгляд, странное. Вспомним: Тургенев назвал однажды Достоевского маркизом де Садом русской литературы. А Достоевский? В молодости очарованный Тургеневым, он годы спустя, на гребне пушкинских торжеств, завидев его, с явной досадой воскликнет: «Велика Москва, но и здесь от вас не укрыться!»
         Прошло время, отшумели тогдашние страсти, и выявилось и во всей силе заговорило о себе то, что объединяло их, – родина, Россия, судьба маленького человека, вечные вопросы бытия, неразделимые чувство и мысль о Земле и Небе, о греховной природе мира и о спасении мира через благо и любовь.

         Слово... Слово Божие и слово человеческое. Вначале было Слово, и Слово будет в конце. Первые слова, последние слова – самое значимое в жизни. Слово объемлет весь мир, слово творец и держатель жизни. Но слова разные. Одно слово – у писателя, другое – у учёного, третье – у проповедника. У всех свои слова. А для кого и слово не слово, а озорство и забава...
         Для писателя слово имеет всеобъемлющее значение. Если писатель подлинный, то писательское дело особое, многотрудное и многострадальное. Не всякий, взявшийся за перо, имеющий некое минимальное дарование и обученный современной технике письма, может по праву называться писателем. И настоящая литература не слагается из повествований и описаний, пусть даже красочных и художественно небесталанных. Если нет подвига слова, тогда нет и литературы.
         Писательский труд – это духовное делание, исходящее из традиционного отечественного, в основе своей христианского, понимания духовного смысла слова. А смысл этот один – спасение через одухотворение. Таково и подлинное значение просвещения. Не поверхностного, светского, но изначального, духовного просвещения, несущего людям благую истину спасения. Поэтому писать по-настоящему – преодолевать зло, искусно маскирующееся под добро, преодолевать смерть как тупик и преграду на пути к свету, истине, к вечной жизни, а значит и вечному творчеству, вечной радости и любви.
         Писатель несет людям и утешение, и развлечение, но главное – просветление души. Чтобы мог человек обрести собственные силы для своего жизненно-творческого созидания.
         Именно такое понимание смысла писательского дела исповедовали Ломоносов, Тихон Задонский, Державин, Болховитинов, Жуковский, Пушкин, Гоголь, Никитин, Лесков, Розанов, Платонов... Все те, кто и есть истинные подвижники русского слова.

         Золотым веком русской литературы по справедливости во всем мире считается девятнадцатый век. Но наша словесность, беря истоки в древнерусской книжности, вышла на высокие берега еще до золотого девятнадцатого века и не опустила свои паруса и в веке двадцатом. И хотя один век – более спокойный и не обременённый техногенными угрозами, а другой – век величайших социальных и национальных потрясений, революционных смут, мировых войн, духовных прозрений и затмений, стремительного «освоения космоса» и гибельного отдаления от Бога, – но в русском слове разделительной черты или стены между веками нет, ибо кому дано чувствовать боль человека, мира и Бога, тот чувствует её во все времена, и, разумеется, в тот век, в каком ему суждено жить.
         Русская литература трагического двадцатого века в судьбах лучших её писателей и в лучших своих страницах разделила с народом крестный путь. О родине и мире, о народной судьбе, о душе человеческой она сказала с не меньшими искренностью и достоинством, нежели сказали о том великие русские писатели века прошлого. Не было (да и не могло быть) второго Достоевского, но о своем времени поведали авторы «Одного дня Ивана Денисовича», «Братьев и сестёр», «Жестокости», «Последнего поклона», «Горячего снега», «Усвятских шлемоносцев», «Крика», «Иванова детства», «Ночи после выпуска», «Мужиков и баб», «Владимирских проселков», «Любавиных», «Привычного дела», «Обмена», «Утиной охоты», «Пожара», «Сорокового дня», «Осени в Тамани», «Третьей правды», «Раскола»... И – многие еще...
         Как в первой половине двадцатого века их предшественники Булгаков, Платонов, Леонов, Шолохов, Твардовский – мужественно запечатлели драму объятой революцией страны, создали неповторимые страницы о безднах братоубийства в гражданской войне, о насильственной коллективизации, об обретениях и потерях страны и народа в довоенное и послевоенное время, о трагически-героическом четырехлетии Великой Отечественной, так и они: Солженицын, Абрамов, Нилин, Астафьев, Бондарев, Носов, Воробьёв, Богомолов, Тендряков, Можаев, Солоухин, Максимов, Шукшин, Белов, Трифонов, Вампилов, Распутин, Крупин, Лихоносов, Бородин, Личутин – рассказали о своем: от полярного ГУЛАГа и северной горемычной деревни до фронтового окопа на днепровском берегу, от сибирской, затопленной рукотворным морем избы до привелегированного дома на набережной Москва-реки... О жестокости человека и милосердии его, о памяти и беспамятстве. О родине и безродности. О верности и предательстве. Об оторванности от земли и Бога, но и о силе почвенного корня, о невытравимой тяге к духовности нелживо сказали они.
         Критика делила и делит их на деревенских, городских, фронтовых, но деление это, разумеется, условное. Что бы ни изображал подлинный писатель: картины деревенской или городской жизни, войны или мира – он даже в малых штрихах запечатлевает многообразие своего, пусть и разорванного, раздробленного времени. В его произведениях – страда и история страны и мира, которые грех забывать, если хотим остаться на земле, помня о небе.
         На родной земле, где наша боль, но и надежда, и вера!

        

1997, 2007

Наверх    Вернуться на главную страницу    Вернуться на страницу Творчество

 

Новости из жизни В.Будакова         

        


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru