Сайт В.В.Будакова

ПРОЗА

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

«СОХРАНЯТЬ В ПАМЯТИ»

из сборника

"ПЯТЬ ИМЕН"

1

       Целую вечность назад — семнадцати лет приехав поступать в Киевский университет — стою в Софийском соборе в Сретенском приделе, у могилы пастыря-земляка, ещё ничего не зная о нём. Ещё не написана повесть о нём.
       «Был некогда Фимушка, был Ефим Алексеевич, падре Ефимиус. Некогда у человека с этим именем был родимый город Воронеж, отчий дом на Ильинском бугре, каморка с жёлтой маской фернейского мудреца: радости были, скорби, круг приятельский... Где всё это?»
       Строки из повести замечательного воронежского писателя Владимира Кораблинова «Падре Ефимиус». Но кто таков падре Ефимиус? Это Ефимий Алексеевич Болховитинов (1767—1837), он же о.Евгений, историк и духовный деятель, и страница кораблиновской повести — как раз о нём, уже принявшем постриг.

2

       Видный славянский археограф, собиратель и исследователь новгородских, псковских, вологодских, киевских древностей. Для Погодина, знаменитого отечественного историка, наш земляк — «из величайших собирателей, которые когда-либо существовали». Герменевтик. Переводчик. Создатель «Словаря российских писателей духовного чина», член Священного Синода, историк церкви, «краеугольный камень православной науки», долгие годы и до конца дней своих митрополит Киевский и Галицкий, пытливый учёный, удостоенный, по представлению Державина, членства в Российской Академии, историк ранней Руси, Украины, Грузии.

       Первая и, может, самая любимая из созданных им книг — «Историческое, географическое и экономическое описание Воронежской губернии». Это своеобразная краеведческая энциклопедия, дающая, может быть, впервые в отечественной науке философский образ края: здесь всестороннее видение родной земли — помимо перечисленных исторических, географических, экономических пластов, присутствует и топонимический, и религиозный, особенно православный. При тогдашнем уровне молодой отечественной исторической науки Болховитинову, разумеется, было труднее, нежели нынешнему историку края, который может опереться на полновесно изданные летописные своды, археологические раскопки, научные труды больших учёных; труднее, но в чём-то и проще. Историческое былое края, сказавшееся и на судьбах страны, не за горами таилось: ещё доживали свой век немногие из тех «древних» воронежцев, кто строил петровские корабли, ещё оставались те, кто видел, как в жестоком «нечаянном» пожаре горела Немецкая слобода — словно отходная памятному и странному в степи корабельному строению; полузатворническое проживание в Воронеже, в Архиерейской роще последнего крымского хана пришлось на пору молодости Болховитинова; знал он и святителя Тихона Задонского и даже в великой скорби присутствовал на его похоронах; и позже, когда работал над «Полным описанием жизни преосвященного Тихона...», в помощниках у него оказались не только записки очевидцев, устные предания, но и собственные впечатления и переживания.
       Болховитинов — историк милостью Божьей, и его пожизненное внимание к прошлому, знание его через книги и документальные источники уместно дополнялось интуитивным чувствованием и постижением былого. В его описании Воронежского края — попытка заглянуть в глубинный колодец истории, побывать на древнейших дорогах и станах, начать со скифов, сарматов, аланов... Не обойтись было без античных авторов Геродота и Страбона, и они скрыто или явно присутствуют на болховитиновских страницах, равно как и зарубежные и отечественные историки нового времени — Гмелин, Байер, Миллер, Татищев, Щербатов, Болтин, Мусин-Пушкин. Документальные основа и оснастка повествования — летописи, договорные грамоты, строельные и разрядные книги, атласы и словари — делают повествование весомым и словно раздвигают местный, краевой горизонт. Прилагаемые таблицы — «ведомость натуральных и художественных произведений Воронежской губернии», цифры и перечни городов, сёл, слобод, монастырей и церквей, рек и даже... мельниц, списки чиновных и духовных лиц — художественной ценности, конечно, не добавляют, но зато с познавательно-информационной, бытовой стороны далёкий день для нас становится ближе и понятней: видны заботы и помыслы воронежцев екатеринин¬ских, павлов¬ских времён, и что являют собой местные города, монастыри и реки, и сколько, скажем, пеньки, смолы, кож, сукна, воску, крупы, хлеба, вина и прочего потребляет губерния, сколько расходится по миру.
       Разумеется, в стремительно движущемся мире мудрено было бы «Описанию» не приобрести устаревающих черт. Не только иные вещи и их выражающие слова ушли в небытие, но и некогда живые голосами и колоколами городки, столь поэтично и невозвратно звучащие: Ольшанск, Палатов, Сокольск, Рай-городок, Белоколодск... Да что городки! Страна не однажды поменялась и людьми, и укладом общественного бытия. Нам легко ныне обнаруживать в «Описании» малые неточности и ошибки, порицать научно не выверенные строки авторских предположений и толкований, сетовать на доверчивое цитирование голиковских «Деяний Петра Великого» и иных книг, произвольных и не главных в поисках исторической истины. Но вспомним: когда болховитиновское «Описание», почти одновременно изданное в Воронеже и Москве, уже стало достоянием русского читателя, Карамзин ещё и не подступался к «Истории государства Российского», ещё и первоисходной строки не написал.
       Книга, появившаяся два века назад, и сегодня побуждает прочитывать её, находя в ней если не разрешение давнему спору о возрасте Воронежа, то хотя бы взгляд и ответ первого историка края, перечитавшего летописных страниц побольше нашего. Давно ли город, основываясь на государевом указе о строительстве порубежной крепости на Воронеже, праздновал своё четырёхсотлетие, тем самым словно обрубая собственную древность: словно бы не слыша изглубинного гула когда-то текшей здесь скифской, хазарской, раннеславянской жизни, словно забыв о себе, изначальном?! Как будто раннеславянские городища в окрестностях Воронежа ни о чём не говорят!
       Между тем Болховитинов, может, первым среди воронежцев извлекает слово «Воронеж» из недр летописного свода — кратко пересказывает зафиксированный Никоновской, Лаврентьевской, Ипатьевской летописями эпизод бегства князя Ярополка на Воронеж в 1177 году, надеявшегося, что сюда, на рязанскую окраину, его преследователь Всеволод Большое Гнездо не дотянется. Летописно упомянутое слово «Воронеж» — река? Или — город? Болховитинов полагал — город! «...В конце двенадцатого столетия упоминается уже существующий город Воронеж».

3

       От отца сыну передалась редкостная пытливость, жажда всё узнать, и особенно — познать и понять ушедшее, утекшее, давно былое. Этой всепоглощающей жаждой он сроден Ломоносову, о ком много был наслышан, учась в Славяно-греко-латинской академии. При подобной жажде знаний он не мог сполна удовольствоваться ни губернской семинарией, ни столичной академией и попутно — параллельно с богословскими курсами — изучает светские, часто наведывается в лекционные аудитории Московского университета. Далее он знакомится и приятельствует с такими весьма многознающими людьми, как историк Бантыш-Каменский, просветитель Новиков; деятельно участвует в известном кружке последнего. Возвратясь после Москвы в Воронеж — уже на преподавание в семинарии, он образует в родном городе свой просветительский кружок из учителей Народного училища, семинаристов, чиновников. Кружок сугубо просветительский, и беседы и споры исторического, литературного характера, переводы с латыни, греческого, французских и английских книг едва ли могли сотрясти город, хоть славой, хоть бесславием, но резонанс — неровный, сдержанный. «Я слышал, что нас за тесное знакомство в Воронеже называли масонами и знатниками: так кто же после этого захочет с нами знаться?» — скажет он не без горечи.
       Разумеется, существует просветительство со скрытыми от «непосвящённых» смыслами, далёкое от родной нивы и отечественных тревог, могущее ввести в заблуждение и самого просветителя; а есть просветительство сердечное, духовное, внемлющее исторической печали родной земли и благодати Бога. Болховитинову потребуется время, чтобы придти именно к сердечному, исторически честному, духовному, благодатному просветительству.
       Жажда знаний, поиск дверей в прошлое побуждают его (помимо учительства в Воронежской семинарии) взяться заведовать семинарской библиотекой, и он не только приводит в порядок её многотысячный фонд, но и пополняет его, для чего не однажды наезжает в Москву, привозя оттуда необходимое. И во множестве приобретает книги, рукописи, прочитывает их. Работает в архивохранилищах, берётся за написание Русской истории, может, вдохновляясь примером своего великого предшественника по Славяно-греко-латинской академии. Документов в Воронеже всё же не доставало и Болховитинов переключился на местную историю — описание Воронежского края. Когда подходила к концу работа над историей отчего края, Болховитинова подкосило горе: скончались жена и дочь, а перед тем умерли оба сына. Словно бы рок преследовал его с самого детства. Ему и десяти не было, когда не стало его отца, священника Ильинской церкви.
       Семейное горе тяжело отложилось на сердце Болховитинова, круто повернув житейский путь: Воронеж после смерти близких стал постылым, пугающе-чужим, и скоро, в 1800 году, воронежский пастырь и историк оказывается в Петербурге.

4

       Начало нового века — как начало новой жизни. Болховитинов принимает монашеский постриг, ему предоставляют преподавание в Александро-Невской лавре. Теперь ничто житейски-бытовое не отвлекает его от высокого служения Богу и Истории. Он священнослужительствует и пишет; пишет и священнослужительствует. И ещё, где ни окажется, собирает, вчитывается, исследует летописи, средневековые церковные и княжеские бумаги. Труды, за которые он платы не требует: то труды души и сердца. Делается это естественно и не ради имени и славы. Подобно художникам древности, он даже не считает обязательным ставить своё имя на своих сочинениях. Из письма 1813 года: «Словарь свой давно я уже закончил весь и подарил Московскому обществу истории и древностей российских, на тот конец, чтобы общество сие, имеющее в себе много сведущих людей, пересмотрело мой труд, исправило и в свет издало от себя, не упоминая о моём имени». — Далее сокрушается: «Но словарь сей доселе лежит без движения, и только журналисты выписывают из него разные статьи и иногда неверно...»
       Словари и история — его душевная привязанность. На что не обращается его перо! «Словарь русских писателей», «Словарь российских государей», «История княжества Псковского», «Исторические разговоры о древностях Великого Новгорода», «Историческое изображение Грузии», работы по истории церкви, описания тех епархий, которые он возглавлял, — в Новгороде, Вологде, Калуге, Пскове, Киеве.
       Дружен Болховитинов был (помимо Державина, который посвятил ему известные пространные стихи «Евгению. Жизнь Званская») и с деятелями духовного чина, и с писателями, и, прежде всего, с историками — Бантыш-Каменским, Калайдовичем, Румянцевым, Олениным, Малиновским... Интерес его к историческим событиям, преданиям, фигурам широк и серьёзен. От полоцкого просветителя Франциска Скорины до полтавского философа Григория Сковороды. От воронежской старины до древности киевской.

5

       Помимо семейного горя, три разновеликих, но одинаково тяжких испытания, даже потрясения выпали на долю историка и пастыря.
       Первое — духовно-религиозное. Кончина Тихона Задонского, которого он знал, глубоко почитал и о котором позже благодарно-сердечно рассказал.
       Второе — национальное. Пожар Москвы, гибель в огне первопрестольной, утрата библиотек и хранилищ с древнейшими рукописями.
       Третье — государственное. Вернее, государственно-нравственное. Ещё вернее, нравственно-государственное. Выход декабристов на Сенатскую площадь, их восстание против власти, и попытка высокого иерарха внести мир и успокоение в души восставших.
       И хотя вышеназванные события по-разному — больше, меньше — отразились в его слове, но они напрямую вошли и в контекст его личной судьбы, и в контекст отечественной истории.

6

       Жизнь распорядилась породнить Болховитинова со многими славянскими городами. Два из них — особенные, судьбоопределяющие. И хоть и стал ему Воронеж как бы отчимом после всех потерь, но никогда он не забывал Ильинскую церковь на спуске к Воронеж-реке, семинарское учение и учительствование, обстоятельное губернское «Описание» — первый подарок и долг отчему краю.
       А Киев? Прожил здесь вдвое короче воронежских лет, но как много доброго устроилось в эти лета. Митрополит Киевский и Галицкий, он, помимо прямого служения, основал в Киеве историческое общество и религиозно-нравственный журнал «Воскресное чтение». По его благословению были успешно осуществлены археологические раскопки — найдены, вызваны из тьмы столетий Золотые ворота и Десятинная церковь. На учёной, просветительской стезе киевская пора жизни Болховитинова увенчалась его трудами — «Описание Киево-Софийского собора», «Описание Киево-Печерской Лавры», «Киевский месяцеслов с присовокуплением разных статей к Российской истории и Киевской епархии относящихся».
       Дон и Днепр, Киев и Воронеж — они вовсе недалеки друг от друга, когда их роднят, сближают достойные люди. В Киеве хранится солидный рукописный болховитиновский фонд, где есть — прозаические и поэтические — строки о Воронеже.
       Остаётся надеяться, что труды Болховитинова будут изданы во всей полноте и что на родине появятся памятник ему и улица его имени.

1971, 1997

Наверх    Вернуться на главную страницу    Вернуться на страницу Творчество

 

Новости из жизни В.Будакова         

        


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru