Сайт В.В.Будакова

ПРОЗА

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

СТРОГИЕ ХРАНИТЕЛИ
из сборника
"О КУЛЬТУРЕ РУССКОЙ ПРОВИНЦИИ"

       Музеи, как и архивы, держатся строгим хранением. Они до известного предела те плацдармы, на которых былое чувствует себя достаточно защищённым.
       Музеи, собирая и воссоздавая как предания, так и вещественные образы давно утекшей или недавней и даже текущей жизни, собранным и сбережённым просветительствуют, помогают человеку и обществу понять через прошедшее и сегодняшний день и даже заглянуть в завтрашний.
       Они хранители культуры истинной (существенно здесь определение). Культуры как прошлой, так и настоящей. Давления улицы, конъюнктурного мнения, митингового шума временщиков здесь меньше, чем, например, в школьных, вузовских сферах, где отечественную классику всякий раз, при сменах погод и режимов, подменяют именами и идеями, которые так или иначе обслуживают «всю президентскую рать».
       Литературные, художественные, краеведческие музеи обычно сохраняют верность явлениям, идеям существенным, значительным, именам достойным. Большие русские художники слова... как важно, потребно нашему дню, молодому поколению напомнить о них — «с глаголом неба на земле».
       Есть, разумеется, и имена более близкие по времени, без которых немыслимо представить полноцветную картину местной, да и не только местной литературной жизни. Есть поэты одного стихотворения, прозаики одного рассказа. В музее должны присутствовать и они, писатели скромного дара. Иное дело — степень такта, с которой музей воздаёт значительному — значительное и каждому — достойное.
       Как не вспомнить Гоголя, который говорил: «В литературном мире нет смерти, и мертвецы так же вмешиваются в дела наши и действуют вместе с нами, как и живые». Но с каким живым прошлым, умирающим настоящим хотим мы быть? Что хотим уберечь из давнего, недавнего или сегодняшнего дня? Просто сказать — лучшее! Но сама задача отбора лучшего бесконечно сложна, здесь проблема не столько художественного, сколько этического свойства, и чуткий русский мыслитель Николай Фёдоров, видевший в музее не собрание вещей, но собор лиц, предостерегающе говорил, что «принимать лишь одно достопримечательное — значит, присваивать себе право судьи и привилегию знания истины и по своему произволу одним давать бессмертие, а других лишать его».
       Жизнь содержит в себе всё многообразие лучшего и худшего. Всегда присутствует борьба оценок, а разного рода противостояниям между общественными, научными кругами удаётся иногда перекинуться и на музейную площадь, и бывает так, что экспонаты, воплощающие вполне достойные имена и идеи, перезаменяются на угодные той или иной группе, выражающей влиятельное, преуспевающее общественное мнение. Более того, и у политических режимов (на этом сходятся и тоталитарные, и либеральные) музей — один из плацдармов борьбы, где зачастую прошлое завоёвывается не ради истинного прошлого. Прошлое призывается для оправдательных нужд узкого, режимного, ныневластного, истолковывается и подменяется в угодном, желательном срезе, в связи с чем документы, свидетельства экспонаты контролируются и сортируются — одни выпячиваются, другие спроваживаются в пыльную темь запасников. То есть музей в известном смысле становится и объектом манипуляций и фальсификаций, и — манипулятором и фальсификатором в свою очередь.
       В этом смысле трагически отчаянный поступок Зигмунта Рогаллы, героя романа Ленца «Краеведческий музей», приобретает не местное, но всеобщее предостерегающее значение. Подобно Тарасу Бульбе, убивающему своего сына, Зигмунт Рогалла убивает своё детище — десятилетиями им и его близкими по крохоткам собиравшийся музей. Сжигает его, как только обнаруживает, что тот используется властью, подаётся так, что начинает служить преуспевающему общественному мнению, но не истине, не правде прошлого. И если прошлое в любой точке земного шара требовательно ищется властными силами сегодняшнего дня именно в подтверждение своего утверждения, своего законного беззакония, то как же от него, так поданного прошлого, избавиться? Спрятать? Но можно ли надёжно спрятать? Коли нет, тогда сжечь, чтобы никто не завладел прошлым для свидетельства в собственных интересах?
       В книге читаем: «Бережно хранимые свидетельства обратились в прах, следы стёрты. Прошлое получило назад то, что ему принадлежит и что оно ссудило нам лишь на время»; но в жизни и без того много пожарищ. И проблема более глубокого порядка — всё же сохранить, а не сжечь. И попираемые, и попирающие времена сменяются. А сохранить слово, автограф Пушкина, Кольцова, Никитина в революционные «годины смуты и разврата» не менее, может быть, жизнеспасительно, чем сохранить саму письменность, сам язык народа. Ибо в великих поэтах — дух народа. Но в них ещё и мировые культурные вершины. Уйти от вершин? В переломные, безладные времена удается и это.
       Да, ныне мы стоим на руинах. Мы строители на руинах. Но разве в первый раз так на Руси? Была революция. Была разруха. Но наши деды, наши земляки нашли время и силы позаботиться о родном литературном прошлом. В 1924 году в домике, где жил и завершил свой земной путь Иван Саввич Никитин, открыт был первый на воронежской земле литературный музей. Его заведующим стал Алексей Путинцев, учёный, знаток истории и литературы родного края. Ум и сердце отдавал он музею. Писатель Кораблинов, автор «Жизни Кольцова» и «Жизни Никитина», кому по злой воле тридцатых выпало оказаться вместе с Путинцевым в одной камере внутренней тюрьмы Воронежского ГПУ, рассказывал о нём как о подвижнике, который и в камере не изменял памяти о народных поэтах, надеялся даже написать повесть о них.
       Была и ещё одна разруха. Мало уже кто помнит, как уныло-поверженно гляделась улица Никитинская (Кирочная) в дни минувшей войны, как был истыкан осколками, разорён и выжжен никитинский домик, как молчаливо кричал он глазницами пустых окон...
       Небольшой, с тремя окнами зал-кабинет, небольшие комнатки. Кресло, сундук, стол — доподлинно никитинские, настольные часы-колокол; недвижные часы, беззвучный колокол навевают дух томящей мемориальности, мысль о времени былом и для нас в чём-то навсегда утраченном.
       Ныне Воронежский областной литературный музей имени И.С. Никитина — целый комплекс, у него несколько зданий, несколько экспозиций. Музейный корпус «Магистрат» — памятник архитектуры восемнадцатого века — в самом центре города. Здесь был открыт первый воронежский музей. Здесь не однажды бывал, работал творец «Философии общего дела» Николай Фёдоров. Теперь нижний этаж занимают кольцовская и бунинские экспозиции. Старинные книги, портреты, стихи поэта-песенника; бунинский вещный уголок, пусть и не парижский кабинет (его счастливо приобрёл Орел), но хранящий память о последнем крове писателя в России. Есть и загородный филиал — усадьба Веневитиновых в селе Новоживотинное.
       Нынешняя рыночная обстановка в стране, рыночное отношение власти к культуре — отнюдь не во благо музейному делу. Чего стоят попытки, пока отвергнутые, столкнуть отечественные музеи в приватизационный поток! Общая бедность страны — тоже не во благо музеям. В России никогда не было всеобщей сытости, а было так: или съесть ещё один кусок хлеба, или же уложить ещё один кирпич в созидание храма, ещё один венец в строительство дома. Музеи — не мёртвые кладовые, не могильники экспонатов, не отчуждённые айсберги культурного наследия. Как бы то ни было, в нашем веке стало совершенно очевидным, что музей не вправе да и не имеет возможности отгородиться от живых, сложных, драматических токов бытия; сегодня он менее всего — некая заколдованная, закрытая для непосвящённых палата, кафедра, территория, где бы, как в ледяном брусе, нетревожимо, дистиллированно хранился ушедший мир.
       Музеи сегодня — не просто статисты времени, собиратели экспонатов разных эпох. Но собиратели ныне разорванного духовного сознания. Как и храмы. Как и библиотеки. Пустынные, безлюдные музеи, библиотеки, церкви — что матери, потерявшие детей. Заполненные молодыми, они становятся воссоздателями и хранителями памяти, культуры, духовности.
       Каким видится мне музей завтрашнего дня? Он островок надежды, способный стать не только сберегателем культурного прошлого, не только просветителем, но и восстановителем утраченного прошлого. И, конечно же, объединителем.
       В разные годы я счастливо бывал в гостях у выдающихся музейщиков страны, иных видел на трудных начальных шагах музейного устроения, других — в расцвете. Гейченко — душа и хранитель пушкинского заповедника в Михайловском, Гамолин — создатель тютчевского музея в Овстуге, Авдеев — директор чеховского музея в Мелихове, Костомарова и Алексина — устроительницы бунинского и лесковского музеев в Орле, музейные подвижники Спасского-Лутовинова и Ясной Поляны, Тархан, Карабихи, Красного Рога — все они начинали или с порушенных стен-руин, или с пустых залов, с чистого листа. Многое и в воссозданных ими музеях, и в них самих — особенное и неповторимое, но есть и общее, роднящее: приходящие под их хранительные своды не только просвещаются, но объединяются в чувствах добра и прекрасного. На корнях памяти.

1997, 1999

Наверх    Вернуться на главную страницу    Вернуться на страницу Творчество

 

Новости из жизни В.Будакова         

        


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru