Сайт В.В.Будакова

ПРОЗА

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

ВИЗИТ ИНОПЛАНЕТЯН

       — Дура, кому ты нужна?! – отрезал муж и ушел досматривать свой сон. Треть века назад ничего подобного никто бы ей не сказал: она была молодой и красивой, нравилась многим и многие в те дни хотели говорить ей хорошие, радующие сердце слова. А парень, любивший ее и любимый ею, читал ей стихи про ночь, луну, небесные светила и, смеясь, обещал: “Скоро изобрету вечный двигатель, умчимся с тобою к нашим звездам!”. Звезды казались близкими, кроткими, особенно после того, как небосвод зыбко озарил первый рукотворный спутник — маленькая, красноватая, пульсирующая звездочка. Поздними вечерами, бродя за околицей села нагими печальными косогорами, они наблюдали, как он вычерчивает свою траекторию среди “расчисленных светил”, как словно бы ощупью и толчками уходит за горизонт, чтобы вернуться вновь, в час их завтрашней любви. У Нины Александровны, уже отцветшей пятидесятилетней женщины, выдалась бессонная ночь. Словно бы выпив горсть бодрящих, противосонных таблеток, она лежала с открытыми глазами и не знала, куда себя деть от смуты и тоски, причины которых тоже не знала; хотя — чего ж не знать? Причиною их была сама ее безладная, бесталанная жизнь, ее семейный крест. Но с чего же именно сегодня тоска и смута так тягостны? Пьяный сын заявлялся пьяным и прежде. Пьяный муж не в первый раз возвратился в дом к полуночи. Спасибо, что хоть драться не лез: быстро уснул. Трое в избе – близких и чужих.
        Нина Александровна слышала их надсадное родственное дыхание, не испытывая ни к мужу, ни к сыну участливого чувства и не огорчаясь этим. С мужем они давно уже спали порознь, по правде сказать, всю жизнь спали порознь; даже — когда ложились на одной кровати. Он давно уже находил телесные и иные разрядки на стороне, а ее чувственные токи были заглушены заботами; после того, как родился ребенок, на редкость для деревни болезненный, она всю себя отдала ему, ее нерастраченная женская любовь обратилась в любовь материнскую. Ребенок вырос, перестал болеть, стал жестким и даже часто жестоким, ибо как иначе назвать сына, упрекающего мать за... ее прошлое? Постепенно она притерпелась и к жесткой сыновней отчужденности, как давно уже — к мужниной. В селе, как водится, было все обо всех известно, и что с кем случалось, становилось известно подчас еще до того, как случалось; до нее доходили прежде ранимо, а теперь равнодушно ею воспринимаемые слухи о мужниных любовных утехах, и утешительницами ее-не-ее Павла выступали все, кому не лень и кто под руку ему попадался: то многодетная безмужняя доярка, то — классом выше — наторелая продавщица, научившаяся всё и вся пускать на продажу, а то и правленческая молодуха (в колхозной конторе их, незамужних и замужних, учетчиц, кассирш, техничек, всякопрофильных специалисток, подсобралось не менее, чем женщин в поле и на ферме); случались у него и командированные, и в командировках “лебедушки”: будучи завхозом, проворотливым колхозным добытчиком, он часто выезжал в сопредельные области и занимался, видать, не только поисками черепицы: одна из “лебедушек”, весьма впечатленная любвеобильным завхозом, прислала даже на колхоз однажды тоскующее письмо.
        Нет резона объяснять, почему он, не из мужественных и приглядных, безфигурный, сундуковатый, с белесыми воловьими глазами, имел успех у женщин: женская прихотливость границ не имеет; да и женщины-то были известного рода: из неудачниц, или скучающих, или хватающих.
        Но как же она-то поддалась ему, вовсе не теряя головы и не испытывая и отдаленно тех чувств, которые питала к изобретателю вечного двигателя, читавшему ей стихи про звезды и обещавшему на звезды полет? Как же она могла довериться эдакому бурбону? — не раз спрашивала себя Нина Александровна, как беззвучно спрашивала и в эту ночь, глядя в темь, в глухой простенок, на котором смутно проступал портрет первого космонавта. Ну хотя бы кто другой, ведь знала, чувствовала тогда, что нравилась многим. Да и зачем кто другой, ежели был любимый ею чудак-звездочет, парень из соседнего села, обещавший ей полет на дальние ИX звезды? Но непоправимое произошло исподволь и враз: он как приезжал на зимние каникулы, так до лета больше и не объявился, - может, не собрался, может, не сложилось: дорога дальняя, требовавшая времени и денег; из Прибалтики где, располагался мудреный его институт, не враз доберешься, не то что из соседнего райцентра, городка, где она заканчивала последний курс педучилища и откуда еженедельно могла наведываться домой. Он, правда, писал письма, но изредка, да еще и странноватые, не всегда понятные; да и что ж письма? В этом промежутке и появился и закрепился Павел. Будущий муж возник в одно из воскресений, принес отцу свечи для мотоцикла. Был полдень, она уже собиралась уезжать в училище, и этот его приход ничего не всколыхнул в ней. Его она знала и прежде, но не очень: был он постарше, жила его семья на другом конце села, а одно время и вовсе — в райцентре, не так давно вернулась назад. Он в тот полдень спросил ее о чем-то пустяковом, и как он смотрел на нее — словно впервые, она почувствовала, что понравилась ему. А он ей? “Ни серый, ни белый”... Как пришел, так и ушел...
        Именно через неделю он пришел снова и стал захаживать каждое воскресенье,— и всякий раз, как она приезжала из училища; впрочем, гостевал он в ее доме и в ее отсутствие, умудряясь принести для отца что-нибудь по хозяйству,— такое, что было не купить, разве что раздобыть, достать, обменять; отец, разумеется, за весь дефицит платил да еще и угощал рюмкой-другой водки, у них согласные беседы и велись. Матери это не совсем нравилось, но она во всем привыкла соглашаться с отцом. Месяца через два он стал, что называется, своим человеком у ее отца-матери. Однажды, весенним воскресеньем, он пришел, когда родителей дома не оказалось, и ей было еще не скоро до отъезда. Слово за слово, они разговорились. Он был не по-сельски любезен, упредителен и обходителен, словно бы не сельхозтехникум закончил, а Пажеский корпус.
       На майский праздник они вместе возвращались из клуба, после танцев он провожал ее, она согласилась, чтоб именно он проводил ее. Так случилось, что они оказались на том же косогоре и на том же лугу, где давно ли она с милым своим звездочетом заглядывалась на звезды, и теперь совместные шаги двоих словно бы напрочь стирали прежние, смытые талыми снегами следы; и образ молодого завхоза словно бы отбрасывал тень на молодого звездочета, и тот, к удивленью Нины, не пытался уйти из-под тени, наверное, ему было все равно...
        Недели через три Павел за разговором, перепархивающим с одного на другое, вдруг и как бы между прочим сказал, что он бы был заботливым отцом их детям. Не было еще и слова о любви, о семье, и вдруг — “детям”? Она зарделась. Ее поразило: он словно бы шел по стопам ее смутного и сильного желания. С месяц назад ей попалась на глаза обложка “Крестьянки”, на которой сфотографирована была счастливая чья-то, улыбающаяся семья: муж, жена, три девочки и мальчик. А к ней уже подступалось необъяснимо-тревожное: во сне и наяву ей хотелось собственной семьи, именно так: он, она, три девочки и мальчик. Но кто же “он”, кто им должен стать? Не то что она раздваивалась и примеряла, кто выгоднее. И все же...
        Игорь, звездочет, изобретатель вечного двигателя... порывистый, неровный, неопределенный, утром смеется, к вечеру грустит, семь пятниц на неделе. Каково ей будет с ним? Куда он ее умчит? Пусть и не к звездам, но из родного села придется уехать. Покинуть мать? Оставить привычный сызмальства мир? Домашнее, спокойное, верное? Да он-то и письма перестал писать. Надеяться на ненадежного?
        А Павел — этот работал дома и никуда не собирался уезжать. И был он основателен, определенен, ступал уверенно, не качаясь туда-сюда, тому, быть может, способствовали как уверенный в себе характер, так и широченная, вроде лопаты, ступня, размер ноги сорок пятый, это-то при росте весьма среднем.
        Все обернулось в каких-нибудь полмесяца, и таким проворотом, что изувечил всю ее душу и жизнь; и даже — не полмесяца, любому человеку на земле достаточно мига, чтобы стать несчастным; разумеется, несчастным — “по-своему”.
        В тот летний вечер, когда Павел, уезжавший в двухнедельную командировку, попросил ее руки, и она без особенной радости и не без смуты ответила согласием, в тот вечер она получила телеграмму: “Нина, подожди меня! Игорь”. От природы она не была суеверной, но в телеграмме вдруг увидела бедственный знак; крест, перечеркивающий ее будущую жизнь. Никогда он ей не слал даже обычных телеграмм, а здесь — срочная! И отчаянный крик издалека не дал ей уснуть в ту ночь ни на миг.
        Тихо, так, чтоб не услышали отец с матерью, она плакала, давясь слезами; она снова пыталась вернуться в холодные, чистые вечера, когда они с Игорем подолгу бродили лугом и косогором, под звездами, о которых он мог рассказывать хоть до утра. Но понимала она, что ИX звезды уже закатились. Увещевающий голос шептал ей: “Ничего непоправимого не произошло. Слово — не дело. Откажешь Павлу, скажешь: не люб!” Но понимала она, что прошлого уже не вернуть и что она уже не может прийти к Игорю, раз дала слово Павлу.
        Наутро из соседнего села, бывшего райцентра, к ней наехала счастливая, неожиданно выходившая замуж подружка, с которой три года в училище они были рука об руку. Вся в других, нежели подружка, чувствах, измаянная бессонной ночью, она все же поехала...
       Была хмелеобильная свадьба, чужое с тремя баянами веселье, и она нервно, сломя голову кинулась в веселье, скоро захмелев не столько от вина, сколько от общей возбужденной радости; да еще чуть-чуть и оттого, что она здесь оказалась — словно бы вторая невеста, более красивая, чем первая, настоящая.
        Мельком в зеркале она видела себя, утомленно-возбужденную и еще более привлекательную, чем всегда, видела, что нравится незнакомым парням и мужчинам, как нравилась и в своем селе. На другом конце стола образовался молодежный, холостяцкий полукруг, и откуда то один, то другой протискивался к ней, чтобы пригласить ее на танец, чтобы осыпать любезными, уxаживающими словами. Парень не парень, мужчина не мужчина, с тонкими, словно женские брови, или же, скорей, слово червячки, усиками и маслянисто текучими, опытными глазами танцевал с нею даже дважды; был он по-южному смугл и смуглостью своей неуловимо напомнил ей Игоря, но когда он, танцуя, несколько раз как бы нечаянно коснулся рукой ее бедра, она сказала себе, что от него лучше держаться подальше. Нет, он не был похож на Игоря, но чем-то все-таки ее смутил; смутил на миг и пропал. А вокруг гудело, и тостам не было конца, и она захмелевала все сильнее и пропастней. Все было как в чаду и дыму, никому уже ни до кого не было дела, свадьба распалась на островки, вытекла на подворье, в сад. Опять появился смуглый, с усиками. Что-то он ей говорил, куда-то звал — танцевать, бродить, отдыхать. Плохо соображая, она шла с ним через какие-то заросли, пока они не очутились в старом вишеннике, глухом, как ночь, но по вершинам освещенном заходящим солнцем. Земля плыла под ногами, и у нее не было никаких сил и желаний, кроме как упасть и уснуть. Длилось это — как долгая казнь. Готовая исчезнуть, она лежала с закрытыми от стыда глазами, а когда на миг испуганно открыла их, задохнулась от уже трезвой тоски непоправимого: над нею колыхались черные черви-усики, ликующие чужие зрачки.
        Рано утром она ушла, оставив недошумевшую свадьбу, предоставив безымянному Смуглому на мужских выпивках рассказывать о нечаянной легкой победе. Она шла через поле, через широкий лог, по которому протекала речка, в родниковой воде которой она купалась бессчетное число раз и которая теперь могла принять ее в свое лоно последний раз; ей не хотелось жить, она была отвратительна себе, но она подумала об отце и матери, и мысль о них отвела ее от последней беды и бездны. В полусотне метров от тропинки голубели палатка и машина, меж лозами у песчаного бережка отдыхала семья, брызгались водой, шумно догоняя друг друга, три девочки и мальчик. “Три девочки и мальчик, — встрепенулась она. И поникла. — Какой же плод может быть у оскверненной?” Она долго сидела на берегу, то ранясь, то на миг исцеляясь детскими голосами; они были близко от нее, но она, сама еще недавно девочка, была далеко от них, была отделена чертой, за которой начинаются скошенные луга — судьбы взрослых, обманутых женщин. Все же ей стало легче, когда она искупалась в холодной, еще затененной реке.
        Через три дня приехал Игорь. Она не вышла на его зов. Передала через мать, чтобы он ее нигде никогда не искал, чтобы — забыл. Кто-то сказал ему, что она встречается с Павлом. С летней, за три месяца, стипендии звездочет закупил водки, собрал знакомых по клубу ребят и устроил на лугу поминки своей любви. Допоздна горел меж вербами языкастый костер, а в полночь Игорь снова прибрел к ее дому и громко звал: “Нина, я люблю тебя! Полетим! Полетим же!” — “Экий сокол!” — возмущался отец, а когда, потеряв терпение, вышел из дому, чтобы отрядить “сокола” подальше, увидел: под кустом прикалиточной сирени тот ничком лежал в траве, что-то горько бормотал и горько плакал. Утром он, как говорится, отбыл в неизвестном направлении, и больше его в селе не видели. Наверное, изобрел-таки вечный двигатель, улетел! А еще через неделю вернулся из командировки Павел. Встретились.
        — Приезжал твой прежний?
        Она долго молчала, не зная, что ему сказать и как ему отказать. Наконец ответила, сухо и безразлично — словно бы стороннему, какого больше не увидит:
        –Я уже не девушка. Но он здесь ни при чем.
        – Когда свадьбу будем справлять? — спокойно спросил он. Ничто не дрогнуло в его лице, и голос его был ровен и основателен.
        — Какая свадьба?! — то ли изумленно, то ли досадливо воскликнула она. Теперь ей никуда и ни к кому не хотелось уходить из дома.
        Все же по осени свадьба их состоялась. Основательность и настойчивость Павла взяли верх над ее нелюбовью. Он добивался с нею встреч ежедневно, обещал ни в чем никогда не упрекнуть, быть заботливым мужем и отцом будущим детям.
        Нет, не улыбнулось ей, чтоб — три девочки и мальчик. Долго не было и первенца, единственного ребенка, а когда он родился, и выпал однажды хороший час, муж был в настроении, — она заикнулась было и о девочке (трех девочек она уже и сама не хотела, понимала: не для такой жизни), Павел улыбнулся криво и сказал не жалеючи, со спокойной ненавистью:
        — Девочка? Дочь? Да у меня, может, и будет, и не одна. Вон хорошеньких их мам — как морковок на грядке. У меня будут. Но не у тебя!
        Он уже изменял ей и в зависимости от своих успехов и неуспехов был то вовсе равнодушен к ней, то осыпал ее бранными упреками. К его измене она отнеслась спокойно, терпеливо сносила и попреки, привыкнув считать, что за неосторожный шаг надо расплачиваться всю жизнь.
        Жизнь не сложилась, и это стало видно уже в первые годы замужества. На горькую ее беду, вскоре после свадьбы разбились на мотоцикле ее отец и мать, и некуда теперь ей было приклонить голову; она чувствовала, как исподволь запустевает, черствеет ее душа; она бросила заочный пединститут, перестала читать книги. Единственная радость — детишки в начальной шкале, единственная тревога — болезненный сын. В школьных хлопотах, заботах о сыне, домашних хозяйских делах проходили годы. Днем — ничего, но вечера и ночи были ужасны. Павел часто приходил пьяный, иногда подолгу и с ненавистью, без слова, разглядывал ее, иногда громко скандалил и даже кидался драться. Редко случалось, что он укладывался в ее постель. Она принимала его покорно.
        Мгновеньями ей казалось, что это с нею — звездочет, мысленно она пыталась представить, что отдается ему, но это не получалось, оборачивалось новым страданием, потому что звездочета словно вовсе не было на земле, а рядом, из темноты комнатного угла победоносно, ухмылисто нашептывал безымянный, с усиками-червями Смуглец: “Это я. Я теперь вечный здесь!” И все немело и опустошалось в ней. И как ни крутила она свое прошлое, кругом была виновата.
        Ночь шла на исход, как, впрочем, и жизнь. Ладно, пусть Павел, — привычно, не жалуясь, думала она, — но почему так ненавидит ее сын? Она снова и снова прокручивала вчерашний день. Снова видела, как муж, встав с постели, долго и основательно разглядывал себя в зеркале, быть может надеясь, что чем ни дольше стоит у зеркала, тем пригляднее становится. Снова видела его за любимым воскресным занятием, как он пасьянсом раскладывал и тасовал на столе фотографии советских актрис, при этом бледнея и дыша учащенней; видать, и актрисы, сном и духом не подозревавшие о том, были ей соперницы, воображенные страстным завхозом его любовницы; видать, и их, разглядывая и примеряясь, поочередно и купно уводил он на какую-нибудь глухую поляну, как уводил местных конторских молодух. А затем проснулся сын и быстро куда-то ушел и быстро возвратился с бутылкой водки, и оба они надолго расположились за столом, пили и, какая-то дьявольская пытка, жаловались друг другу на нее, при ней! Как будто бы ее и не было дома!
        Подступал рассвет, меж простенков явственно стал различим портрет Гагарина, может быть, единственного, к кому Павел ее не ревновал, да и то потому, что его уже не было в живых. Во всем ее подозревал муж, но он не подозревал, что для нее космонавт был дорог, как вестник того студеного чистого мира светил, о котором рассказывал ей в молодости ненавистный мужу звездочет, изобретатель вечного двигателя, обещавший ей полет среди звезд.
        Нина Александровна поднялась, заправила постель, оделась и вышла на подворье. Дел — три жизни живи — не переделаешь; тем более, что с годами она стала браться и за такое, что в других семьях делает обычно мужская рука - и плетень починить, и малинник проредить, и травы накосить.
        Мягко и чисто проступало окрестное. Луг темнел шапками верб, за оврагом вздымалась рощица акаций, белели и смуглели хаты. Утро нарождалось чистое, тихое, чуть-чуть сизо-туманное. Как вчера, как треть века назад, как во все времена. Но что-то иное, непривычное чудилось ей в окрестном. Словно некий свет исходил непонятно откуда. Этот свет добавлял тревоги в ее измученную душу. Она подошла к колодцу в заднем палисаднике, намереваясь перед дойкой попоить Красавку. И тут увидела, как странный обволакивающий свет стал превращаться в голубовато-зеленоватое свечение, а свечение превратилось в сияние, фантастическими сполохами озарившее близкий вишенник. И она почувствовала, как ее словно бы утягивает, отрывает от земли. Будто незримые руки обхватили ее, и она в их полной власти. Она ухватилась за колодезный столбец и растерянно и отчаянно стала звать на помощь: “Павел! Павел! Павел!..”
        Тот выбежал заспанный, ничего не понимающий. И тут же утягивающая сила спала с нее, как волна схлынула.
        — Меня куда-то утягивало, — виновато сказала жена. — Кто-то утягивал, невидимый...
        — Дура, кому ты нужна! — сплюнул раздосадованный муж и пошел досыпать, досматривать сон с одной из актрис, в разных видах изображенной в его колоде фотографий.
        Позже выяснилось, что в их село трижды прилетали инопланетяне. В газетах об этом много писали, строя самые разные догадки, но что привлекло сюда небесных гостей, никто, в том числе и ученые, толком не мог объяснить. А Нина Александровна живет тайной мыслью, что, быть может, это прилетал ее милый звездочет, который когда-то грозился увезти ее к далеким звездам. Тогда она была молодой и красивой и жизни, казалось, не будет конца.

Наверх    Вернуться на главную страницу    Вернуться на страницу Творчество

 

Новости из жизни В.Будакова         

        


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru