Сайт В.В.Будакова

ПРОЗА

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

ВРЕМЯ ТВОИХ ДОРОГ

            Снова я на родине.
       В первый день осени выступаю в школе родного села. Всё, казалось бы, хорошо: ещё с детства заветно томящие сердце природные дали, чистая, в берёзовой зелени школа, первосентябрьский праздник надежд. Но подступают грусть и даже печаль. Понимаю, отчего они: на всю школу не набирается и полусотни учащихся. А в послевоенный год, когда я начинал учение, их было более двухсот. Разорённый войною Нижний Карабут был и после войны многолюден; и хотя на полях сражений вполовину и обезмужичен, но и хлеба растил, и песни пел, и кто-то из местносельских (и не в одиночку) неизменно поступал по совести и чести. Не живёт село без праведника. Только сколько их ныне-то, сёл и деревень, удержалось на русской земле? Сколько в них живущих осталось?
       Семь первоклассников — семь тростинок. Что ждёт их? Что читают они? У нас в школе были сборники стихотворений Пушкина, Лермонтова, Некрасова — зачитанные до ветхости, как же прекрасны были они, сколько памятного дали нам, детям! А ныне? Что вдохнут в себя детские души? Минует ли их подкрашенный туман внедуховных, внесердечных литературных новаций, далёких от пушкинских гармонических начал?
       Школа на косогоре, откуда открываются редкие по красоте окрестности. Дон, поле, лес, осокоревый остров и озёра на лугах — как это в детстве помогало нам радоваться жизни, воспитывало нас! Вроде бы, на первый взгляд, всё то же... Но заиленное Стародонье потеряло выход к донскому руслу, сам Дон, давно уже не прочищаемый, всячески угнетаемый, обмелел, сузился и разве лишь с большой натяжкой может быть назван великим.
       Я рассказываю детям об истории реки и села, о тропинках, просёлках, дорогах, которые уводят вдаль. По ним когда-нибудь и им придётся уходить за горизонт, не без ошибок ища свой путь.
       Уже после моего рассказа, за стенами школы, невольно вспоминаю свою раннюю, с добровольными мытарствами юность и тогдашнее неутолимое желание дороги.
       С днепровских холмов, от памятника князю Владимиру Крестителю открывалась зовущая глубина простора, которая и сманила меня оставить Киевский университет после второго успешно сданного экзамена: я решил двигаться далее, чтобы получше узнать живую жизнь; с приключениями ночевал в одесском фуникулёре и даже на знаменитой Потёмкинской лестнице; бывал на харьковской Холодной горе; безуспешно, по причине не совсем врослых лет, пытался устроиться рабочим на «Россельмаш»; в Мариуполе с грустью отверженного глядел на ползучие оранжево-пепельные дымы завода «Азовсталь», почти убеждённый, что в его цехах и сам бы, подобно стали, закалился. В Бухаресте подолгу бродил вечерними улицами, в Констанцах в необъяснимых чувствах выстаивал у памятника древнеримскому поэту Овидию, у самого Чёрного моря, и вдруг почему-то вспоминал донские осокори. Изъездил и исходил множество дорог, прежде чем на время успокоился и поступил в Воронежский педагогический институт.

       В детстве казалось, что впервые увиденные Дон, приречные холмы и луга, а также местные люди, происшествия уже когда-то были в моей жизни. Я пытался вспомнить, где я их раньше видел. А действительные события, которые трагически отражались на судьбах человеческих, тем более запоминались — и глазами, и сердцем. О Доне, о родном селе — и первые стихи.
       Главная тема, песня и боль — малая и большая родина. Но и в стихах, и в страницах прозы — многие земли и страны, разные уголки планеты, события и имена всемирные. Может, объяснение этому в чувстве Истории. Ещё в детстве, в ночные часы бессонниц, думал не только о близком, рядом происшедшем, — как Дон переплывал, на осокори взбирался, с кем на кручах патроны и гильзы собирал или костры жёг в полевых оврагах. Но и о давнобылом думал, далёком годами и вёрстами, — об античной Греции, где иной миф приобретал для меня вполне реальное значение; или об Америке, недавней нашей союзнице, и вдруг ставшей такой враждебной; думал о Спартаке, а ещё о тех погибших на придонских холмах немецких и итальянских солдатах, дети-сироты которых были моими сверстниками, и иногда я с ними мысленно разговаривал, враждебно спорил, мирился... Один штрих в связи с этим. Далеко позже, в восьмидесятые годы ушедшего века, я опубликовал статью «Плацдармы памяти», было множество читатель¬ских писем и обсуждений. Ветераны Великой Отечественной, приняв общий смысл написанного, непримиримо высказались против памятников на нашей земле немцам, итальянцам, венграм и другим захватчикам, — в статье были строки о том, что таковые памятники, и по милосердию нашего народа, и по грядущему духу времени, скорей всего, появятся. Они и появились.
       На донских берегах столько племён, народов, наций ткали нити своих судеб!

       Больше половины моих сельчан с войны не вернулись. И от родного села из трехсот хат и десяти не уцелело — Нижний Карабут полгода на линии огня стоял, выгорел почти дотла. Мои сверстники подрывались на минах, калечились осколками гранат, в каких чужих землях изготовленных! Война, железными гусеницами и коваными сапогами прокладывавшая недобрые дороги и стягивавшая их к Дону из далеких европейских стран, война у околицы села, недавно ушедшая война, была первой нашей тревогой, угрозой, а нередко и гибелью.

       Есть привязанности, которые трудно объяснить. Мальчиком я однажды услышал в доме слово «Беларусь». И столько в нём для меня явилось музыки, поэтичности, белой тайны, что я дал себе слово непременно побывать там, где ещё дымились пеплы страшной войны. Отец в сорок четвёртом освобождал Беларусь. С войны он привёз несколько пачек армейских газет, в которых постоянно назывались три Белорусских фронта. О Беларуси рассказывал с любовью и благодарностью: дважды ему и его роте удалось избежать гибели благодаря помощи местных крестьян.
       А вскоре я и сам увидел далёких белорусов, и они стали мне близкими. Родная деревня с их семьями была сожжена эсэсовцами. И двое брели по стране, может, таким образом приглушая страдание. Они оказались умельцами на все руки — плотниками, кровельщиками, жестянщиками, и эти золотые руки как нельзя более пришлись моему селу, тяжело пострадавшему от фронтового огня. Остановились они у нас в доме. Вечерами после ужина отец подолгу с ними беседовал, а я, хоть и мал был, детским сердцем почувствовал их доброту и тоску, печаль их родины. И много позже мне хорошо были понятны книги и фильмы о Беларуси, позже узнал, сколь много тягот вынесли белорусы — душевно открытый народ. Мягкий, но и мужественный. Мирный, но и героический. Двое нечаянно встреченных явили мне первый и верный образ Беларуси. Благодарная память о них отозвалась в рассказе «Колодец у белой дороги», давшем название одной из моих книг.
       Минск, Полоцк, Брест... В молодости бывал в Белоруссии, многое ощущал как родное. Словно когда-то и здесь была моя малая родина.

       Семья моя, как и многие семьи советской эпохи, несла в себе два начала. Отец — учитель, воспитанный системой того времени в духе французского просвещения. А дедушка и бабушка — верующие, и я нередко по вечерам слушал, как дедушка медленно вчитывался в Евангелие. Но, увы, Евангелие не могло тогда стать главным моим чтением. Хотя церкви и часовенки, между тем, всегда невыразимо меня трогали какой-то тайной, силой и беззащитностью. Особенно сельские — разорённые и сиротливые, безлюдные. Я даже собирал фотографии храмов, и церковок, и крохотных церквиц, сам фотографировал, где только бывал и видел их, — обычно с зияющими окнами, скошенными куполами и крестами.

       За пять лет в какой-то мере узнав преподавательскую, историко-филологическую среду, не стал я продолжать своё «учёное приращение» — обучение в предлагавшейся мне аспирантуре, и по завершении институтского курса местом своего учительствования избрал Северный Кавказ, где полтора года преподавал русский и немецкий языки, литературу и историю в старших классах. В свободные дни изъездил Чечню, исходил трудные вёрсты в горах и ущельях, по Военно-Грузинской дороге спускался в Тбилиси, бывал на крутопадах горных речек от Терека и Сунжи до осетинских, несущих корень «дон».

       Всякое время не существует без тревоги и горя. Как и без надежды. «Время — движение горя», как не вспомнить платоновское? Всякое время другому времени урок. Взять какой-нибудь месяц в жизни отдельного человека, страны, мира — словно нависает тень катастрофы. Бездна видимых и невидимых трагедий! Что-то существенное — в виде беды или реже в виде радости — в мире повторяется. Карибский кризис в прошлом веке приоткрыл чрево бездны.
      Многоликий террор держит в страхе нынешний мир. В годы моей молодости на донской земле был расстрелян трудовой Новочеркасск, в конце века в Москве расстрелян российский парламент. Вот преемственость антинародной власти, как её ни называй: коммунистическая, демократическая или рыночно-либеральная. «Начальство не равно Отечеству» — опять же платоновскими словами говоря. Россия — страна небесного духовного порыва и земной неустроенности. Десятилетиями — бесчестная, ничем не контролируемая власть! Но живая жизнь берёт своё.

       Места духовно, исторически значимые: Троице-Сергиева лавра — краеградие веры православной, церковь Покрова на Нерли, Поле Куликово, Оптина пустынь, Коренная пустынь, Бородинское поле, Святогорье, Светлояр, Соловецкие острова, Нерчинские рудники — в них, таких разных, друг от друга далёких, проявлен образ Родины. Всякий раз чувствовал это, когда внешне скудными, но душевно драгоценными дорогами попадал в святочтимые места. Сходное же ощущение навевают и древние городища, и старинные кремли и соборы Рязани, Смоленска, Новгорода, Владимира, Суздаля; и даже холм над рекою в дождливый день таит такую щемящую полноту родины, такую возможность пространственного и временного её обзора, что дух захватывает!

       «За радости в жизни и даже печали — спасибо, спасибо, спасибо!» Сказано в атеистические времена. А как сейчас не хватает в стране и мире этого благодарственного, милосердного, сострадательного чувства! А говорим, что выбираемся из атеистического тупика.
       Мир, втягиваемый в глобальный проект, не может не быть атеистичным. Мировая власть торопится подменить реальное, органическое виртуальным и синтетическим, жёстко-прагматическим и богоудалённым, в котором страдающая и сострадающая душа «отменяется», вместе с нею — и великий океан народных и классических культур. Они подлежат исключению, забвению как противящиеся мировому прогрессу. Общая для всех беда нынешней жизни ещё и в том, что другою угрозой человеческой культуре, человеческой личности подступает бесконечная чреда возможных этнических обособлений. Право наций на самоопределение, вплоть до бесконечно малых этнических групп, «право», лукаво провозглашённое большевиками, далее оглашённое их вывернутыми последователями («Берите суверенитета — сколько ухватите»), угрожает хаосом большому человеческому домозданию. Этнический синдром — оборотная сторона глобализма, где его практики действуют в режиме двойных стандартов. Америкой, например, поддержан, албанский сепаратизм в Косове и Метохии — исторически священной области сербского народа. Где мировым силам выгодно объединять — они объединяют, где выгодно разъединять, делить, обособлять — они это и делают. Жажда этнической самостоятельности — ещё и реакция на глобализм, который в своих ближайших выгодах этническим самоопределением манипулирует.
       Агрессивные импульсы исходят с разных сторон. Немыслимыми способами внедряется в человеческое сознание моральная и эстетическая распущенность, выращивается монстр масскультуры, стали привычными экранные и реальные жестокость, растление, культ примитивной силы, эстетическая и моральная пошлость и низость. Но бессмысленна, утопична даже сама мысль цензурировать сегодняшнюю мировую реальность — её «цензурируют» мировой капитал и взрывчатка террориста.

       Мы никак не можем избавиться от окопов ни в сознании, ни в реальной жизни. А скоро две тысячи лет как звучит Нагорная проповедь.

       Грустно было бы в немолодые годы уподобиться литераторам, ставшим изготовителями поделок, разбогатевшим на обслуживании всякого рода предвыборных кампаниий «приватизационного легиона». Эти предвыборные кампании, где зачастую главным выборщиком является бесчестно добытый капитал, — очередные пагубные фарсы нынешней российской жизни.
       На веку — как на долгой ниве. Думаю, мало есть «счастливцев», которые проходят по жизни без обольщений, заблуждений, потерь. У многих за свой век — путь в выбоинах, происходит переоценка пережитого. Так у меня было с иными историческими периодами и лицами. С декабристами. Да и с литературными пристрастиями тех дней-заблуждений, когда ясная пушкинская строка не перечитывалась, время уходило на ознакомление со всякого рода художественно фрондёрскими новациями. Для меня здесь одно существенное, и согласуется со старинным изречением, которое звучит примерно так: кто в молодости не был романтическим поборником свобод и прогресса, тот не имел сердца, а кто к зрелым годам не стал традиционалистом-консерватором, тот не имеет ни сердца, ни разума, ни чести.

       Стоял у античных колонн древнеримского Форума, плыл венецианскими лагунами, любовался видами Саксонских Альп, бродил по ночному Лейпцигу, в «златой» Праге на Карловом мосту через Влтаву подолгу разглядывал фигуры святых, отдыхал в парке Варшавы, — мир един, всюду стремление к красоте, к величавому устроению, хотя и разрушение всюду даёт о себе знать. Всюду на земле и свет, и мрак. «И всё же... всё же... всё же...» — сколь точны и проницательны, щемяще недоговорены эти слова Твардовского, сказанные по трагически конкретному, но часто уместные и по другим поводам. Всё же... Где бы я ни был, а малая родина — донская сторона — вдруг являлась мысленно моему взору издалека, за тысячи вёрст.
       В жизни бывали разные горизонты и дали, но тянет на родные берега. А кто-то их вовсе утрачивает. «В поисках берега» — назвал Распутин одну из своих книг. Какое точное и драматическое название для сегодняшнего мира, теряющего духовные, культурные, нравственные берега! Возвращаться на родной берег — это счастье. И испытание. И боль. Дано не каждому. Человек проживает множество жизней. Точнее, если вспомнить художественный метод Макса Фриша, множество вариантов единственной жизни. Но, как бы то ни было, в ней должен присутствовать отчий край: он словно возвышенный холм, откуда видно вселенную.

       История — это попытка заглянуть в глубинный колодец времени, это рассказ о былой жизни человека, народа, человечества на конкретной территории, в конкретном времени.
       Сознание русского человека всегда было панорамным. Сферическим. Космическим. Оно не замыкалось границами селища, городища, наш предок хотел смотреть и видеть весь мир, живя на утеснёной оврагами и рекой полоске земли, которую он вспахивал, засевал рожью и в свой час оборонял. То есть была малая родина, и чувство земли русской начиналось с любви к каждодневно обозреваемому клину земли, на котором жил ратай-ратник и его семья. Малая родина была и есть. Но теперь едва не каждая бесконечно отягощена прошлым, и современный человек, взирающий на неё, видит в ней и образ большой родины, и даже чувствует её многовременную и почти космическую неизмеримость.
       Воронежец шестнадцатого века совсем иначе воспринимал свою малую родину, нежели воронежец двадцатого века. Последний знает про Частые курганы, первый о них, скорей всего, не знал. Без малого век назад впервые раскопаны эти курганы, на дальней окраине Воронежа, в десятке километров от Дона. Предстал целый мир далёкой жизни — скифской жизни.
       Сказать бы здесь вот о чём. Извлекаемый из курганов древний мир, строго говоря, завязан на узлах не только научного и художественного свойства, но и этического. Ведь раскопки пусть даже и древних могил есть попрание посмертной воли умерших во имя научного и художественного любопытства живущих; но человечество давно уже на это закрыло глаза, рассуждая, что пусть лучше учёные, нежели добытчики-воры, тревожат прах древних. Курганы — по всему придонскому краю. Задонские дали, приречные луга и леса, уходящие за горизонт поля. И часто — разбросанные камни, забытые имена, покинутые деревни.
       У нас подавляющая часть населения страны живёт вне малой родины. Нас метёт, как сорванные листья, из деревни в город, из города в более крупный город, и так — десятилетия подряд. Конечно, началось это не в двадцатом веке, но именно он сделал человека бездомным, оставил Россию без малой родины.
       Смерчи вольной и невольной миграции разметали нас далеко друг от друга. Собираться — как? Через историческое знание. История родного края — история рода, народного быта и история отдельного человека. Не зная истории отчей, никогда не узнаем мира. Что было на этом приречном склоне, который ныне безымянен? Он не был безымянен. Здесь село стояло. Здесь храм воздымался. Как, чем жили мои или твои предки здесь? Чем занимались? Что надо, чтобы увидеть, почувствовать их былую жизнь?
       Сейчас молодые организуют своеобразные погружения в прошлое, скажем, одни старшеклассники, студенты живут укладом славян мономаховых времён, другие — укладом служилого люда порубежной черты. Но никакие экспедиции, учёные конференции, научные книги не помогут нам обрести малую родину, если мы не вернём кладбища кладбищам. В Воронеже на спусках к былой реке ступеньки выложены могильными камнями, в лихогодье утянутыми со старинных погостов. Могильные плиты — в роли лестницы. Куда она нас ведёт?
       Мы можем сколько угодно говорить, что Воронеж славен своим корабельным строением и что здесь разработан был план Полтавской баталии, и что здесь фашист дальше не прошёл, и что дюжина великих воронежцев славила город на всех материках, но чего это всё стоит, ежели могильные плиты — под ногами спешащих?

       Нам во имя России будущей надлежит взять в свою память Россию прошлую — многоликую. И памяти надлежит быть не столько созерцательной, сколько созидательной. Нам требуется такая зрячая память, при которой духовные взлёты былой России — наша радость, но её заблуждения, потери, отчаянно-горькие страницы — наша боль, наша скорбь, наша ответственность.
       Помнить — возвращать жизнь другим. Счастлив ты, когда есть в тебе память и твоя, и рода твоего, и национальная, и всемирная. Память, родная земля и Небо — об этом много размышляют наши духовные мыслители. И Фёдоров, и Флоренский, и Ильин, и Лосев, и Панарин.
       Достоевский считал православие духовной правдой и надеждой человека. Но вот влиятельные западные фигуры полагают православие стоящим на пути мирового прогресса. Много злобы у них и, скажем, Россия им ненавистна всякая — монархическая, республиканская, коммунистическая, православная. Сегодня утверждается глобальный мировой порядок, он правит бал. А мы — в стане терпящих поражение. Но мир — в движении, он диалектичен. Поживём — увидим. А сколько миру отпустит живой жизни Творец — зависит и от нашей воли противостоять Злу. Россия — великая страна, или великая духовная цивилизация? Большая держава, пусть даже из величайших империй, Россия, имеет исторические и пространственные пределы, таит предопределённое завершение. Разумеется, в памяти человечества она сохранится и своими победами и высотами, и своими поражениями и провалами. Но Россия как духовная обитель, как великая духовная цивилизация — непреходяща и метафизически вечна.

       «Растёт всемирная вина». Виноваты многие. Кто же и когда за всё ответит? Суд Небесный — в его власти времена и сроки. На земле подлинного суда и подлинного ответа нет. Так думал я в молодости. А теперь... Не в наказании смысл.
       Дано созидать — созидай. Ведь говорят в народе: помирать собрался, а рожь сей! Вот так и приходишь к самой, может быть, главной ценности нашей жизни — созидательной надежде на свет, на правду, на милосердие Творца.

2005, 2007

Наверх    Вернуться на главную страницу    Вернуться на страницу Творчество

 

Новости из жизни В.Будакова         

        


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru