Сайт В.В.Будакова

ПРОЗА

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

ЯБЛОКИ НА ЯБЛОЧНЫЙ СПАС

       «И побольше яблок! Приготовьте их для женщин Трои, одарите ими всех женщин Трои... – Неразумно, о царь, о великий Агамемнон, дарить яблоки женщинам, ибо женщины начинены желаниями, они желают трудноисполнимого, опасного, невозможного... – Именно поэтому и надлежит одарить их. Многие троянские жены, испробовав наших яблок, пожелают и наших воинов... – Да, но жертвой яблока стала Елена, наша, ахейская женщина, спартанка, жена доблестного Менелая, брата твоего. Это Афродита виновата, а прежде других, Эрида – дочь темной ночи, внучка Хаоса: это она, неприглашенная, бросила на пиру для Геры, Афины и Венеры яблоко поистине с надписью раздора: «Прекраснейшей!» И нашли же кого избрать в третейские судьи. Парис, троянский пастух-царевич, сластолюбивый козлик. Кому он мог присудить яблоко, кроме как Афродите? А фиалковенчанная богиня-красавица в благодарность даровала Парису Елену, заставив ее влюбиться в этого сладкоежку... – Но хороша и Елена, теперь обнажай из-за нее меч в братоубийственной войне... – С нами Ахиллес, Патрокл, Одиссей, оба Аякса, Антилох, Диомед, Сфенел, Менелай... – Отплываем! Впереди – Троя!»

       Мой Нижний Колодезь — в провале меж высокими придонскими кручами, наверх которых выводят тропки в меловой осыпи. Взберешься — повсюду окопы. Тогда, после войны, они казались вырытыми на века: лопата во враждебных руках оставила глубокие следы. На дне траншей можно было найти пуговицы, кресты, стреляные гильзы, обоймы, ржавью тронутое оружие. Никто из моих сверстников не возвращался оттуда с пустыми карманами: все это, железное, латунное, деревянное, пластмассовое, подбиралось, обменивалось, переходило из рук в руки; патроны заполучал тряпичник Корь, нас одаривая взамен липкими подушечками-леденцами.

       Но меня на кручи тянуло еще и другое: открывался простор, какого позже я нигде не видел. Разумеется, много значило детское восприятие, благодаря которому видимый мир раздвигается до бескрайнего, таинственно проницаемого душой за всеми горизонтами, за теми пределами, что взрослому уже не откроются даже с подоблачной выси: но, конечно, и простор был широкий, среднерусский, на дальние километры; особенно в сторону восхода солнца — там синее, сизое, пепельное дымилось, истлевало, таяло в такой недостижимой дали, что дух захватывало. Вся задонская сторона с ее степями, песками, лесами являла собой словно бы особую страну, загадочную для детской души.

       На той стороне чуть изогнутой строчкой растянулась у донского берега Николаевка – слобода, попасть в какую было моим заветным желанием. Нигде не таилось столько замечательных гостинцев, как в Николаевке. Оттуда старшие привозили арбузы и дыни – на песках они вырастали великанами; оттуда, из колхозного сада, перепадали и нашему селу яблоки; в николаевском сельмаге всегда можно было купить игрушек; елку под новогоднюю ночь доставляли из николаевского бора. Да что елку! Картошку и ту старались заполучить у николаевцев: в Нижнем Колодезе такой – крупной, с нежно-розовой кожурой, рассыпчатой – вовеки не бывало, потому что село лежало на крейде, меловых буграх, земля на огородах была каменисто-солончаковая, овражистыми, худыми были и поля вокруг.

       Я часами мог выстаивать на гребне кручи, не уставая рассматривать Николаевку. Длинная улица, стреноженная лошадь на выгоне, белая с порушенным куполом церковь на краю слободы, а за околицей ровные зеленые ряды колхозного сада, где росли золотисто-желтые да краснобокие яблоки. Тетя Соня, навещавшая нас, привозила их в гостинец, ее приезды были для меня всегда праздниками. Диковинно было, что в этой сказочной Николаевке живет сестра отца. Мне представлялось, что там живут необыкновенные люди. Счастливейшие люди, ни в чем не знающие нужды. Я всякий раз удивлялся, когда тетя начинала жаловаться: ведь на жизнь в раю не жалуются; по ее же словам выходило, что и в Николаевке не богаче, чем в Нижнем, - трудно, бесхлебно, не хватает того, не хватает другого. Отец собирался взять меня с собой в Николаевку еще зимой, но по льду не выдалось. Потом началось половодье, потом отец не мог улучить день, чтобы выбраться к соседям. Но вот в одно августовское утро он сказал: “Едем!” Через полчаса наш челнок отчалил от берега. Отец загребал сильно — челнок летел, оставляя позади веселый след. Мы быстро достигли кромки острова — тот, заросший осокорем, был как тяжелая зеленая баржа, застрявшая на мели меж старым и новым руслами. Недвижное Стародонье кончилось, за стрелкой острова сразу же начиналась водоворотная глубь, самый стрежень Дона. Попав на стрежень, наш челнок резко замедлил бег, а затем и вовсе остановился, будто зацепленный невидимыми крюками. Течение здесь было напористое: отец загребал изо всех сил, а челнок все стоял на месте против молодого, со сломанной верхушкой тополька на острове. Может, и недолго это длилось, но мне показалось, что — целую вечность.

       Наконец, тополь стал медленно отдаляться, челнок пошел толчками, все быстрее и быстрее. Но потребовалось еще множество раз сосчитать до ста, прежде чем мы подплыли к николаевскому берегу. Причал как причал: привязанные цепями к береговым кольям, покоились две лодки и с десяток челноков; красночубый парень, стоя по колени в воде, купал коня — тот лоснисто, черно блестел. Подальше от причала двое стариков удочками ловили рыбу с лодки. Челнок мягко торкнулся о мокрый песок. Отец набросил петлю челночной цепи на причальный кол, отдал мне весло, сам взял мешки. Вот она, Николаевка! Сразу за огородами, подступавшими к приречным лознякам, белели хаты, серели сараи, вздымались — выше хат и сараев — стога сена. Широкой стежкой меж огородами вышли мы к большой, чуть покосившейся избе, окна которой были закрыты ставнями, а дверь — на петлю. Правда, замка не было, и можно было надеяться, что изба оставлена ненадолго. “Приходите, когда нас дома нет, — сказал отец, однако, без огорчения. — Что ж, подождем”.

       Ждать пришлось недолго. Едва я успел оглядеться, только было направился к колодцу с журавлем, вознесенным над огородной зеленью, как открылась калитка, и тетя Соня, с улыбкой повторила отцовы слова: “Приходите, когда нас дома нет...” Поздоровалась, поцеловала в щеку отца, а меня обняла и расцеловала.

       — А чего ж в хату не заходите?
         — Без хозяйки хата что мачеха, — отец ласково обнял сестру.
         В обеих комнатах было полутемно, пахло полынью — ее кустки густо покрывали земляной пол, приятно холодили ноги. Привыкнув к полутеми, я разглядел горницу. Ничего особенного: крепкий стол с клеенкой, на которой когда-то что-то было нарисовано, но теперь было не разглядеть — так стерлась она; большой сундук в углу, крытый цветной дерюжкой, скамья из цельной сосновой плахи, часы-ходики, рамы со снимками — словом, обычное и привычное. Тетя Соня жаловалась на сухое лето:
         — Все повыгорело на песке. Картошка в прошлом году была в кулак, а нынче – мелочь одна, голубиные яйца и те крупнее.
         — А мы ведь к тебе за этой картошкой, — вставил отец.
         — Найду, найду, — закивала головой тетя, — я к тому говорю, что больно уж не похоже нынешнее лето на прошлогоднее. Немилостивое. С картошкой еще куда ни шло, а вот сена, где взять сена? Сбила копешку на острове, да разве ею прокормишь корову?
         — Привезу твоей Зорьке кукурузной былки, да, может, и свеклы удастся...
         — Тогда полегче будет.

       Разговаривая, тетя собрала на стол. Борщ, желудевый хлеб, молоко — все это было и в нашей семье. Но вот к молоку она подала полтарелки меда — в тарелке будто плавал зацветший подсолнечник. Мед – это уже чудо, из той сказки, какою представлялась мне Николаевка.

       И, как полагается в сказке, одно чудо не бывает без другого: в сельмаге часом спустя отец купил мне игрушечный пистолет, без единой царапинки, ослепительно черный, еще три воздушных шара, голубых-голубых, будто окрашенных синькой. Затем он выписал в правлении колхоза яблок, и мы направились на склад. Яблок, однако, на складе не оказалось, за ними надо было идти в колхозный сад, росший за околицей. Мы миновали десяток молчаливых, безлюдных подворий и вышли на пригорок, с которого открылись ровные ряды яблонь, курень на взгорье в окружении трех тополей, а чуть в стороне — заброшенный ветряк с надломленными крыльями.

       Этот николаевский сад был единственным на много верст по округе. Частные были прежде и в Нижнем, но их вырубили. Так что яблоки можно было приобрести либо здесь, либо в райцентре на базаре; там они были подешевле, но... за морем телушка-полушка, да рубль перевоз.

       Сторожа мы застали в курене — просторном, но с узким ходом, отчего внутри властвовал застойный полумрак. Сторож был ширококостен, как былинный богатырь на обложке “Родной речи”, по-цыгански черен, но не это прежде всего бросилось мне в глаза. Был он без одной ноги. И странно, жалко было видеть его, высокорослого, на нелепых подпорках-костылях, которые, казалось, вот-вот хрустнут... Я то думал, Николаевка столь счастливый уголок на земле, что здесь нет и в помине калеченых, увечных, страдающих.

       Сторож извлек из соломенной стенки куреня, из тайника, некрупное, но насквозь, до зернышек, прозрачное нежно-белое яблоко. Я даже не почувствовал, как его съел. “Мы тут с отцом потолкуем, тут попрохладнее. А ты, хочешь, погуляй в саду, – сказал сторож. – А то иди к ветряку. Наши хлопцы часто там в войну играют”.
         Ветряная мельница, недвижная, одинокая, вздымалась на пригорке, невдалеке от затравелой дороги. Подойдя вплотную, я запрокинул голову туда, где ветхие, уже бессильные крылья разрезали небесную синь. Было боязно входить внутрь мельницы, но я, выждав, вошел. Сквозь дверь и оконца наверху пробивались солнечные лучи, и было светло, во всяком случае, светлей, чем в курене сторожа. Казалось, струилась в золотистом луче невыветренная мучная пыль. Пахло мукой, чувствовалось что-то грустное, забытое.

        Мельница мне почудилась старинной крепостью. Я и подумать не хотел, что от грозы, или по недоброму человеческому умыслу она могла сгореть в одночасье. Мне казалось, что в этой крепости храбрые воины всегда бы отстояли от любых врагов полюбившуюся мне Николаевку. У Дона всегда водились воины, я уже знал об этом, хотя и не знал еще, что когда-то от нижних придонских степей, словно на крылатых конях, неслись к стенам Трои отважные женщины-воительницы. Как бесстрашно сражались они, амазонки, дивные защитницы осажденной Трои! Как непокоримо прекрасна была царица их Пенсефилея, дочь Ареса, жестокого бога войны. Одному лишь могучему Ахиллу оказалось под силу сразить ее. И склоняясь над убитой царицей, он влюбился в нее, и не дал на поругание ни ее, ни ее воительниц. Забрав тела царицы и погибших подруг, амазонки возвратились на Дон. Мои сверстницы, фиалки полевые, придонские, славные девчушки из Нижнего Колодезя, робкие и бесстрашные одновременно – не потомки ли тех легендарных амазонок,– так подумаю через несколько лет...

        “О-о-о! — окликнул я, негромкий возглас прокатился под сводами. Плахи деревянной мельницы уходили вверх — к скрестам балок, сцеплениям валов и шестерен, когда-то приводивших в движение каменные жернова. Я осторожно поднялся и долго стоял, глядя на все это — деревянное, каменное, может, еще в не-давние времена живое: крутившееся, вращавшееся, грохотавшее, а ныне цепенеющее в бездействии. Я прильнул к оконцу в срубе и увидел вдалеке, в яру, сдавленный кручами Нижний Колодезь с ярко-зеленой полоской, — то овраг разделял село на две части, — увидел остров, лозы, пески, синюю подкову Дона. Река, выглядела совсем не так, как с колодезянской кручи, – полосой границы, за которой простиралась другая, незнакомая страна. Теперь же весь видимый мир — Дон, и дальний Колодезь, и близкую Николаевку, и поля, теряющиеся за пепельной чертой,– я ощутил как единое, близкое, родное...

        «Бойтесь данайцев, дары приносящих!» Но не послушались троянцы ни мудрого жреца Лаокоона, ни вещей Кассандры, дочери троянского царя Приама. Греки, якобы обессилев от долгой осады, хитрецы-греки сделали вид, что уходят: сожгли свой военный лагерь, погрузились на корабли, оставив этот чудовищный, громоздкий дар – этого деревянного коня, в чреве которого разместились и затаились храбрейшие из данайцев. Участь Трои была решена, троянцы, словно потеряв разум, сами сломали часть крепостной стены, чтобы втащить в город деревянное чудище, наполненное ждущими копьями и мечами. Вскоре заполыхала Троя, мало кто остался в живых, а вещая Кассандра не нашла спасения даже у статуи Афины, была обесчещена. Разгневанная Афина, прежде помогавшая грекам из-за недоставшегося ей злополучного яблока, теперь, как только они погрузились на корабли и вышли в большие воды, наслала на них бури и грозы и рассеяла их.

        Вдалеке за Доном ослепительно, холодно взблеснуло. Надвигалась, готовая заслонить солнце, сливово-черная туча. Еще не умея справиться со страхом, я быстро спустился вниз и побежал к куреню.
         — Гроза идет! — крикнул, заглядывая внутрь куреня.
         Отец быстро поднялся.
         — И вправду насупило. То еще полбеды, как бы буря не захватила. Придется поторопиться. Ладно, еще побываем в Николаевке этим летом...
         — Обязательно! Обязательно! — требовательно сказал сторож. — А то в одной дивизии воевали, у одной деревни Днепр форсировали... а и не встретились бы, если б не яблоки... сторож с улыбкой подал отцу огрузную – ведра на три – сумку.
         Сумка с яблоками, два мешка теткиной картошки — груз оказался нелегкий, и нам пришлось доставить его на берег на возке. Когда челнок загрузили, он крепко “сел”, и отцова сестра не в шутку встревожилась:
         — Переждать бы вам. Вон какая хмарь надвигается.
         — Доберемся. По течению скоро доберемся,— ответил отец не совсем уверенно. Однако мне сказал: “Садись впереди!” — и когда я это сделал, размотал цепь, столкнул челнок с прибрежного песка. Груженый, тот двинулся тяжело, но весло и течение брали свое: берег стал отдаляться. Челнок уже был влеком течением, отец правил наискосок, на самую середину реки. Туча нагоняла нас, она была быстрее и уже простерла над нами свою враждебную тень, Теперь она не ползла, а летела, сшибая облака, разрастаясь, темнея, страшнея, казалось, проглатывая небо. Взыграл, взъярился ветер, пошла крупная волна, все вокруг стало ершистым, холодным, свинцовым. Отец попробовал поставить челнок носом к волнам, но не было их ровного движения: они беспорядочно смешивались, их сталкивал хребтами ветер, напиравший со всех сторон. Брызги, а минутой позже и тяжелые заплески обрушились в челнок, заливая его. Нас вынесло на самую стремнину, мне вдруг вспомнились рассказы о тех несчастных, кого поглотила донская глубина, и стало страшно, я сжался, чтобы не закричать.
         — Не берись, не берись за борт! — крикнул отец. — Подержи весло!
         А сам схватил мешок. Я ничего сначала не понял. Все случилось молниеносно. И когда вслед за картошкой он выбросил яблоки, я вскрикнул... Из незавязанного мешка яблоки рассыпались красно-желтыми шарами, густо замелькали на волне. Челнок поднялся, однако теперь его стало швырять из стороны в сторону, как щепку. Как ни напрягался отец, правил не он, а ветер.
         Нас спас бакенщик — его лодке, крепкой и просторной, как баркас, не страшна, наверное, была бы и морская волна. Вечером семья ела глинисто-скользкую, из своего огорода, картошку. Отец, долго молчавший, сказал наконец: — Наладится погода, снова съезжу в Николаевку. Разве это картошка? Глина, а не картошка.
         — Она ничего, — успокаивала нас мама, — все лучше желудя.
         А я горевал о потерянных яблоках, которые волна унесла, наверное, далеко-далеко, быть может, до Мироновой горы у большой излучины Дона.

        Через треть века мне приснится самый затяжной «книжный» сон, в котором на фоне моей детской поездки в задонское село замелькает калейдоскоп событий и мифов древности и новых времен, где античные герои и реальные лица втянут меня в водоворот своих страстей, добрых и злых свершений. Геракл, добытчик пояса Ипполиты, Белерефонт, победитель амазонок (еще бы – иметь такого помощника, как Пегас!), Гектор, Андромаха, Кассандра, Одиссей, Тесей – все они оказались гостями в моем Нижнем Колодезе, иные античные герои мало чем отличались от моих односельчан, пришедших с войны, просили подержать в руках медали и ордена и даже весело и крепко пили местной выделки самогон. Весь Нижний Колодезь был в яблоневых садах, вдруг почему-то весь был засыпан и яблоками, и яблоневыми лепестками. Далее я оказываюсь вдруг в огромной средневековой зале – полумрак, таинственно мерцающие свечи, на высоких скамьях вокруг овального стола восседают одетые в черное люди, более похожие на тени. Голос тяжелый и на все века уверенный, звучит откуда-то из-под потолка, но содержание произносимого странное, вроде исторического обозрения про яблоки. Доносятся слова - Ева, Эдем, яблоки Геспарид, сады Семирамиды... Что-то похожее на закрытое партийное ночное собрание. Голос тяжелый и на века уверенный: «Лучшее яблоко – шар земной – в наших руках». И вдруг голос другой – нервный и явно отступнический: «Но это противоречит...» Тяжелый голос прерывает: «Наш брат заблуждается. Прежде были яблоки раздора, а мы насаждаем сады свободы, равенства и братства. Наши яблоки – самые совершенные!» Но тут сон снова переносит меня в Нижний Колодезь, и я вижу, как на синей лодке двое беспечных молодых (оказывается, что это я и девушка моей юности) переплывают схваченный ветром Дон.

        Ночью после той поездки я долго не мог уснуть. Найти бы, думал, водолаза, который бы поднял мешки с речного дна. Или самому, как в сказке, обернуться на час водолазом, достать николаевской картошки — вот бы папа с мамой обрадовались, Можно обойтись и без водолаза, будь такой магнит, который поднял бы со дна реки мешки с картофелем да собрал все яблоки на реке...
         На другой день мои сверстники отыскивали яблоки в прибрежных зарослях, там, где лягушачьи колонии, — туда их прибил ветер; они пропитались водой, пахли тинной водой и влагой, но все равно были хороши. Яблоки достались редким счастливцам. Яблочный Спас после войны был без яблок. Мы жили при порушенных церквях и вырубленных садах. Мне же долго еще помнилась та напрасная поездка. Только напрасная ли? Мельница, церковь, яблоневый сад... Детским сердцем я почувствовал, что путешествие через Дон было куда более важное, чем просто поездка в соседнее село. Николаевка перестала быть сказочной, но далекой и безличной страной, отныне она вошла в мою жизнь как живая частица Родины, как родная сестра моего Нижнего Колодезя.
         В отроческие и юные годы, я стал собирать виды церквей и усадеб с парками и яблоневыми садами, а потом и стихи – «флористические». Более всего – про яблони и вишни. Сильней других волновали меня строки: «Всё пройдет, как с белых яблонь дым», и всякий раз эти строки словно особым светом озаряли оставшиеся в детском времени Нижний Колодезь, Дон, задонский яблоневый сад.

Наверх    Вернуться на главную страницу    Вернуться на страницу Творчество

 

Новости из жизни В.Будакова         

        


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru