Сайт В.В.Будакова

ПРОЗА

 
Биография Виктора БудаковаТворчество Виктора Будаковаредактораская деятельность Виктора БудаковаПросветительская деятельность Виктора БудаковаОбщественное признание Виктора БудаковаФотоальбом Виктора БудаковаКонтакты Виктора Будакова

ЖИТЬ ПО СОВЕСТИ

Из выступления Виктора Будакова
в Воронежском государственном педагогическом университете,
2005 год, ноябрь.

       Однажды, в далёкой юности, когда на дворе зацветшими садами и сиренями майски дышал шестидесятый год двадцатого века, а мне ещё не исполнилось и двадцати лет, после весеннего студенческого вечера в Воронежском пединституте забрёл я в одну из аудиторий историко-филологического факультета, подошёл к окну и простоял там до полуночи. Никто меня не беспокоил, тогда всё было нараспашку, не было никаких замков на учебных комнатах и залах, никаких проверяющих и изгоняющих, и я надолго задумался невесть о чём, пока чувства и мысли мои не обрели ясности. Я думал: верно ли поступил, избрав если не навсегда городское проживание, то это пятилетнее городское обучение; я томился чувствами «невиноватой» вины перед оставленными на сельской родине сверстниками, родными, земляками, и то ли совестно, то ли неловко было перед ними, словно они незримо присутствовали рядом и спрашивали: зачем ты здесь? чего ты хочешь добиться в жизни? чего добился? что для тебя главное — собственное благополучие, крепкое собственное судьбоустроение или судьба людей, в безвестии страдающих?
       Аудитория была тиха, но жива настенными портретами хрестоматийных русских писателей, строками их произведений, а ещё обрывочными дневными голосами юных студенток, строгих и весёлых, и я не мог не думать: помимо них, сколько их предшественниц и предшественников склонялось над лекционными тетрадями в этой аудитории, сколько училось в моём институте и в ставшем мне если не родным, то привычным городе, сколько судеб поднялось здесь и по-разному или укрепилось, или сгорело в жизни; смутными силуэтами выступали, может, сотни, может, тысячи их, и мне становилось всё грустнее, словно я каждому мог бы помочь, да не помог.
       Из окна я видел медленно идущих влюблённых и почему-то думал — не случилось бы с ними что-нибудь в ночь, всегда грозную для слепо не замечающих опасности влюблённых.
       За полночь спустился вниз и долго брёл электрически освещённым Воронежем. Всё было весенне, хорошо, даже умиротворённо. Как вдруг мне почудился крик схваченной в тёмный насильный круг девушки, несчастной девушки отчаянный полузадушенный крик! До начальной, взрывной его точки было не добежать, не успеть: может, он доносился с окраины города, может, он был даже не в моём городе, но я его почувствовал. И долго ещё ранил сердце тот крик.

Совесть... Уходящее слово, уходящее понятие? Никогда не возвратимое больше и не могущее определять нашу жизнь? Со-весть. Истинно русское слово, какое было значимым на протяжении долгих столетий. Теперь мы его слышим редко, чаще встречаем на страницах отечественной классики. Для нового времени это слово ненужное и даже вредное, потому что побуждает думать о высшем предназначении человеческой жизни, а эти думы и чувства не вписываются в нынешние поспешные ритмы, упрощённые чувства и нравы.
       Для современных «глобальных» тенденций это словопонятие — досадная помеха. Тогда неужели оно — только наше прошлое? Христианская традиция убеждает нас в том, что можно жить по совести даже в самые тяжёлые для совести времена.
       Красота спасёт мир? А может быть, доброта, то есть красота нравственная? Так вернее, так ближе к правде. А то мы — в усечении — толкуем знаменитые слова Достоевского насчёт красоты всяк на свой лад. Последние века доказывают, что, сколь ни много в мире образуется и создаётся «красоты» (подчас и вовсе некрасивой, подчас наикрасивейшей), она не в силах стать спасительной для мира. Красота нравственного поступка — да! Совесть — да! Доброта — да! По крайней мере, если и один человек проживёт по совести и добру, его благие энергии бесследно не пропадут.
       Жить по совести — жить не по лжи, и даже полнее, глубже, значительней. Ибо в живущем не по лжи, случается, не всегда присутствует тончайшее — неизбывное милосердно-сострадательное чуткосердечие; он может идти путями внешней правды, не объемлющей всю трагическую сложность мира.
       Совесть же, как определяет её Даль в «Толковом словаре живаго великорусскаго языка», — «внутреннее сознание добра и зла... чувство, побуждающее к истине и добру, отвращающее от лжи и зла». А в народе говорят: «Добрая совесть — глаз и глас Божий».
       В одной школе ранней античной философии существовало правило: ежевечерне экзаменовать свою совесть. Но это всё же философия, вещь теоретическая. А совестливый человек сам, без всяких теоретических заданий, словно бы и непринуждённо осуществляет самоконтроль себя, внутренне оценивает свою жизнь, в нём есть органическая потребность такой оценки, он испытывает себя и в случае неверного поступка терзается угрызениями совести. Угрызения совести — мучительное чувство. (Говорят же, что есть люди, которые, услышав голос своей совести, досадуют, что они не глухие...)
       Помню из детства, как остро, колко проявлялось чувство совести, когда, имея кусок хлеба, я видел голодных сверстников и, увы, не мог всем помочь наесться, даже разломив свой кусок на несколько частей; помню боль, когда, намного больше меня, парень побивал глинистыми комьями совёнка, и я, отчаянно кидая себя на великовозрастного злыдня, никак не мог предупредить печального конца; а в юности, когда неожиданно-вероломно пятеро бросились на меня одного — из-за девчонки, помню не только удивление, но и чувство стыда — не за себя, одинокого влюблённого, а стыда за стаю, в которой каждый был старше меня и каждый был мне знаком.
       Совесть и стыд — что родные сестра и брат. Близко, совсем близко, дополняют друг друга, перетекают друг в друга. Стыд (по Далю) — «самоосужденье, ра¬скаянье и смирение, нутренняя исповедь перед совестью». Говорят, стыдливый из-за стола голодным встаёт. Холодом веет от стыда, холодом строго-осудительной совести; не зря стыд (созвучие старинному слову «студ») — «застывание крови от унизительного, скорбного чувства».
       Стыд есть ощущение всезаполоняющей расплаты за грех (твой или чей-то), ощущение и переживание унизительного чувства, когда не знаешь, куда деть себя, словно бы раздетого, словно бы просвеченного и выявленно-видимого во всех душевных и физических несовершенствах, зияющих надломах и вывихах. Впрочем, бывает часто и ложный, суетный стыд тщеславного человека, когда тот готов едва не истаять, если его, скажем, уличают в невыполнении принятых пустых норм, лжеприличий, лукавых предписаний «избранных», полусветских понятий и тому подобного. Но, разумеется, стыд в истинном смысле — наружное проявление совести, без всяких условностей, когда словно пронзает всего человека и чувствует он в собственном сердце и видит собственными глазами, и менее всего — глазами других, свою мелочность, тщету, пустую скорбь.
       Отечественный философ Иван Ильин, говоря о человеке и человечестве, живущих в «состоянии внутреннего раскола», разногласия, расхождения «между нашими лично-эгоистическими побуждениями и нашим божественным призванием», полагал, что исцеление может происходить только тогда, когда человек предаётся «божественному зову совести». Западноевропейский мыслитель Хайдеггер тоже говорил о совести, что она зов, «зов заботы»; да и не только он, а и другие западные философы чувствовали глубокое духовное начало совести; по убеждению Фихте, совесть — «оракул из вечного мира»; Альберт Швейцер убеждает нас, что «чистая совесть — изобретение дьявола», в том понимании, что идеально-чистой совести быть не может, человек может только стремиться обрести более высокий, более светоозаряющий купол совести. Духовное родство людей проявляется именно на уровне совести, она поистине равняет всех.
       Помню послевоенные годы. И по совести говоря, совести в окружающих было больше, нежели ныне. Может, от трагических потерь войны. Может, от ещё не вконец разрушенной исторической памяти. Может быть, от того и другого, а может, и ещё от чего-то — непроявленного, нами не осознанного.
       Помню свои студенческие годы и помню трудные миги выбора, чего бы это ни касалось, — отношений ли с девушками, или с друзьями, или с преподавателями. И всегда, когда поступал по совести, какая, бывало, просторность мира открывалась! Поступить по совести — уже значило поступить и по чести, и по справедливости, ибо всё это вбирала в себя совесть.
       А ныне? Что ныне — во время подмен, скорее, измен традиционному бытию, истине, совести? Оказывается, вполне удаётся выдавать мелкое за большое. Можно, не учась, получить диплом и калечить детские души, если ты выпускник педагогического, или калечить тела, если ты выпускник медицинского. А можно, имея лишь подобие творческого дара (писательского, артистического), за суетливый бег в угоду «правящему» мнению покупать популярность и также калечить людские души — ещё в большем числе. А ещё — скупать землю, в конце концов скупать наши отчие края с их полями и реками...
       Надо надеяться, что всё это не навсегда. Но и не завтра закончится пир бесстыдства, бессовестности, вседозволенности. «Чип» совести? Мировые, верхушечные силы не станут его вводить, да и без Воли Творца это невозможно.
       Трудно жить по совести, но нет такой силы, которая запретила бы жить по совести. Вспомним нашего земляка Андрея Платонова — «Тогда стыд прожигает человека и нет ему судьи». Или — «Ему хотелось идти и плакать за всеми гробами». Войти в мир как в зал суда с мыслью, что все мы виноватые, — вспомним Достоевского. Чувство вины за прошлое и настоящее не только твоё, но всего человечества, ибо всякий человек — как листик на древе человечества. Есенин с поразительной душевной и нравственной чуткостью просит прощения — «за всё, в чём был и не был виноват». Вот и вина, ещё одно, наряду со стыдом, проявление совести.
       Искупление вины и раскаяние... этим жива духовная ипостась человеческой природы. Раскаяние — сокровенное, потаённое... просто сердечное, но никак не площадное: не исторически площадное, органическое покаяние — человека перед народом, но покаяние целого народа (русско-национальное покаяние) в шумно-сценическом варианте, как того давно ли требовал легион радикально либеральствующих, и на шаг и на гран не способных к собственному покаянию.
       Глобальный проект настроен убрать всё «лишнее» в человеке — тягу к истинному, высокому, прекрасному, совесть, стыд, честь, всё сделать предельно прагматическим, синтетическим, упрощённо-всезнающим, изощренно-развлекательным.
       Но всегда найдутся люди, которые будут стремиться жить по совести. И которым будет стыдно. Стыдно и за себя, и за... человечество. Стыдно за то, что оно, обретя некогда завет Спасителя — завет любви и сострадания, так и не прониклось им. Стыдно за то, что оно изобрело такие изуверские орудия пыток! Стыдно за то, что оно всё время совершает предательство по отношению к бедным, слабым, больным...
       Обострено чувство стыда у русского человека. Исчерпывающе это выразил философ Владимир Соловьев: «Стыжусь, значит существую». А Лев Толстой, «могучее древо совести», по словам Валентина Распутина, — разве не он на корневом, нравственном уровне стал олицетворением совести нашей литературы, которую великий немец Томас Манн назвал «святой»!
       Совесть и любовь — как соотносятся они? Друзья или недруги они? Совесть — союзница любви, устремлённой в горнее, высшедуховное, небогосподнее. Но любовь земная... Вечны варианты поведения в любви, где верность и измена ступают по лезвию ножа.
       Или — свобода и совесть. Есть соединяющий оба слова правовой, конституционный принцип — свобода совести. Однако в переломные эпохи жизнь человеческая искажается и утемняется совсем иным — свободой от совести. Между тем человеку совесть свыше даётся, как, может, самое главное. Как заповедь надежды, человекоспасительная проявленность души, божественная рощица добра и веры. Но, тавтологически говоря, может ли человек быть свободным, имея возможность быть свободным? Или он обязан быть несвободным? Есть внешняя несвобода (скажем, подчинённость природному закону: не дано человеку в три шага взобраться на вершину Казбека), но есть более глубокая несвобода, свободная несвобода, нравственная зависимость от того, что тебя окружает.
       Однажды у меня приключился спор-не спор с двумя милыми молодыми женщинами, которые уверяли меня, что они свободны, поскольку «умны, красивы и богаты», и их выбор — куда поехать, с кем знаться, кого взять в мужья — свободный выбор. Милые молодые женщины оказались достаточно самовлюблёнными сиренами, и говорили они раскованно, «по-светски», но чувствовалась в этой их проповеди свободного поведения, свободной любви, свободного слова что-то заученно-вымученное, лишённое душевной широты и радости, — отсутствие той внутренней свободы, благодати, кротости и веры, которые я встречал у молодых, исполненных внутреннего света, верующих женщин. Чтобы завершить бессмысленно затянувшийся разговор и оставить их в роли победительниц и держательниц стяга «свободы», мне ничего не оставалось, как процитировать — себя же:
       А он был несвободен от вечных больных,
       От ребёнка, что зябнет в сиротской постели,
       От покинутых женщин, безвестных, родных,
       От страны — заметают родную метели...
       Один западный художник-мыслитель вспоминает, как приятель, за рулём машины в большом городе, всё допытывался у него, отчего он грустен, отчего он не как все? «Может, тебя в детстве родители обижали?» — «Да нет, у меня было прекрасное детство, полное родительского тепла». — «Ну, тогда, может, несчастная любовь?» — Нет, я счастлив в любви». — «В чём же тогда дело? Посмотри в окно: мир такой замечательный, сколько соблазнов в нём!» А художник бросил взгляд в боковое окно машины и увидел надпись на стене дома: «Помогите беженцам войны! Помогите детям-сиротам! Помогите несчастным!» Так вот, пока в человеке есть сострадательный отклик на подобное — он, свободный в выборе, всё же никогда не будет свободным: сторожит бессонная совесть. Но совестливый человек — сильный человек. И истинно свободный. Как не согласиться со словами Андрея Платонова: «Свобода там, где есть совесть». Совестливый человек — неизбывно чувствующий свой внутренний голос, а может, голос Творца. Сколько подтверждений тому в Истории!

Недавно я побывал на малой родине, и взошёл на гору ранней юности — Миронову гору. Опалово настаивался поздний лунный час. Как бывало в юности — спящая Новая Калитва, просторные луга-луки, молчание пространств, задонская даль. Кругом — ни души бодрствующей. Казалось бы, и всё — как в юности. Только в двух-трех десятках километров мерцал и полыхал производственными огнями Придонский химический завод. И в странно-повинном дыхании души становилось жаль добровольно и невольно прикованных тружеников этого завода, как и давних моих пращуров, осваивавших родные края не без потерь, не без крови и горя. И снова было грустно, и стыдно, и больно, и снова я томился чувствами вины. И это было необъяснимо отчего — от своей ли жизни, от жизней вдруг оживших во мне давних пращуров, или ещё отчего-то...
       Но занимался рассвет, благодатно проступал земнонебесный мир, и чувства вины сменялись чувствами благодарности Создателю за всё величаво-прекрасное в природе, что открывалось перед глазами, за надежды, которые даруются этому миру и живущим в нём.
       Да будет Божий мир открыт Вам лучшими своими пажитями !

1974, 1988

Наверх    Вернуться на главную страницу    Вернуться на страницу Творчество

 

Новости из жизни В.Будакова         

        


ПОИСК       

        

ДРУЗЬЯ САЙТА         

www.rossosh. info        

www.snesarev.ru         

www.boris-belogolovy.ru         

        

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru